Ангелы Ада

Мир Илли сузился до нескольких оглушительных секунд.

Она только что вышла из университета, застегивая рюкзак. В ушах еще звенел смех одногруппницы, деликатно предложившей ей помощь с конспектами. Она почти улыбнулась в ответ – новый, робкий навык. И в этот момент тень накрыла ее сзади.

Первое, что она почувствовала – запах. Чужой, резкий, мужской пот, смешанный с дешевым табаком и бензином. Не его запах. Не запах Арчи или Винса. ЧУЖОЙ. Древний, животный ужас приюта – запах надзирателей, которые тащили в карцер – ударил по ней раньше, чем руки.

Потом – руки. Грубые, сильные, обхватившие ее сзади, одна – вокруг талии, другая – резко зажала рот. Пальцы впились в щеки, прижимая к зубам. Крик застрял в горле, превратившись в короткий, подавленный хрип.

Нет. Не снова. Только не снова.

Ее тело вспомнило все. Переулок. Пейтона. Страх. Но теперь не было его взгляда, приковывавшего ее к месту. Был только слепой, безликий ужас.

Ее рванули с тротуара. Она увидела мельком белое, перекошенное лицо Арчи – он рвался к ней, но его сбил с ног другой мужчина. Увидела, как Винс падает на асфальт, хватаясь за бок, из которого сочилась алая полоса. Они ранены. Из-за меня.

Звук. Глухой удар головой о дверной косяк фургона. Не больно. Просто мясо. И тут же – оглушительная тишина, когда дверь захлопнулась, отрезав внешний мир. Темнота. Абсолютная. Как в карцере. Та самая, из детства.

Фургон рванул с места. Илли отбросило на жесткий, холодный металлический пол. Она лежала, не в силах пошевелиться, парализованная страхом. Дышала коротко, прерывисто, через зажатый нос, задыхаясь от запаха бензина и собственного ужаса.

Он найдет. Он всегда находит. Эта мысль была единственной соломинкой в черной воде паники. Пейтон найдет.

Но потом тело напомнило о себе. Тупой, глубокий толчок где-то внутри. Там, где было пулевое отверстие, которое она не видела и не понимала. Теплая, густая волна, разливающаяся по животу, пропитывающая платье. Не боль. Сначала просто... тепло. Странное, уютное, обманчивое тепло, как от грелки, которую он клал ей на живот.

Она попыталась поднять руку, потрогать, но пальцы не слушались. Они лишь слабо пошевелились в липкой, теплой влаге.

Что это? Опять кровь? Как тогда утром? Но это было иначе. Глубже. Неистовее. Без боли, но с чувством окончательной, необратимой утраты. Как будто из нее тихо, беззвучно вытекала сама жизнь.

Темнота загустела. Звук двигателя стал отдаленным, как сквозь вату. Она перестала чувствовать холод металла. Ей стало... тепло. Спину будто обложили теми самыми грелками.

И тут ее сознание, отчаянно цепляясь за якоря, стало выстраивать галлюцинации. Защитный механизм сломленной психики.

Она не в фургоне. Она дома. В лофте. Лежит на диване, а Пейтон сидит рядом, его рука лежит у нее на животе. Теплая. Тяжелая. Он что-то хрипит, но слова разобрать нельзя. Хорошо. Так хорошо.

Пахнет кофе. И его кожей. И порохом. Всегда пахнет порохом.

Она держит что-то в руках. Чашку. Ту самую, сколотую. Она говорит ей: «Не бойся. Видишь? Он тут. Он всегда тут».

А потом его лицо становится четким. Карие глаза смотрят на нее не с яростью, а с той самой непонятной, тяжелой нежностью. Он говорит, и слова наконец доходят: «Дурочка ты моя телевизионная...»

Во тьме фургона ее губы дрогнули в подобии улыбки. Она не видела, как по вискам из ее глаз медленно поползли последние слезы, смешиваясь с пылью на полу.

Страх ушел. Осталась только усталость. Бесконечная, всепоглощающая усталость, как после долгой-долгой дороги. И образ его глаз. И воображаемое тепло его руки на ее животе, которое уже невозможно было отличить от тепла, растекающегося из той страшной, невидимой раны.

Она закрыла глаза, чтобы лучше видеть его. Чтобы услышать его голос.

---

Она открыла глаза.

Белый потолок. Белые стены. Резкий, стерильный запах, перебивающий все остальные. Больничная палата.

Илли моргнула. Сердце дернулось, пропустило удар и забилось часто-часто, как пойманная птица. Жива? Как?

Она попыталась пошевелиться и тут же ощутила тупую, ноющую боль внизу живота. Не острую, не ту, что разрывает, а тупую, глубокую, как застарелый синяк. Рука сама собой дернулась вниз, но наткнулась на чужую ладонь, сжимающую ее пальцы.

Тяжелая. Теплая. Знакомая до последней линии на коже.

Она повернула голову – медленно, с трудом, словно шея налилась свинцом.

Пейтон.

Он сидел на стуле, втиснутом в узкое пространство между койкой и тумбочкой. Небритый, серый, с красными от бессонницы глазами. На нем была та самая куртка, в которой он уезжал утром, только теперь грязная, с темными разводами на рукавах. Он сжимал ее руку так, будто боялся, что она растворится, если он ослабит хватку.

Он смотрел на нее. Не отрываясь. Так смотрят на воскресших.

— Илли, — выдохнул он. Голос сел, превратился в хрип.

Она хотела спросить, что случилось, как она здесь оказалась, но губы пересохли, и из горла вырвался только слабый сип.

Пейтон дернулся, схватил с тумбочки стакан с водой, поднес к ее губам. Трубочка. Он даже трубочку вставил. Илли пила маленькими глотками, чувствуя, как живительная влага растекается по горлу, и одновременно чувствуя его взгляд на своем лице.

— Как? — наконец выдавила она. — Арчи... Винс...

— Живы, — ответил он коротко. — Винсу зашили бок, Арчи отделался сотрясением. Ты... — Он запнулся, отвел взгляд, потом снова посмотрел на нее. В его глазах плескалось что-то такое, чего она никогда раньше не видела. Страх. Настоящий, ледяной страх. Не за себя — за нее. — Ты чуть не истекла кровью, Илли. Пока я этих уродов догонял, пока фургон вскрыл... Ты была уже без сознания. Вся в крови.

Она вспомнила. Тепло. Липкую влагу под пальцами. Ту галлюцинацию на полу фургона.

— Я думала... — прошептала она. — Я думала, это конец.

— Я тоже, — глухо ответил Пейтон. Он поднес ее руку к своим губам и поцеловал костяшки. Один раз. Потом еще. Коротко, отрывисто, словно не мог насытиться этим прикосновением. — Врачи сказали, еще полчаса — и все. Еще полчаса, Илли.

Она молчала, глядя на его склоненную голову. На темные волосы, которые давно пора было подстричь. На жесткую линию плеч, которая сейчас почему-то казалась не угрожающей, а защищающей.

— Кто это был? — спросила она.

Он поднял голову. В глазах мелькнула знакомая ледяная ярость, но он тут же приглушил ее, спрятал глубоко внутрь.

—Рикаррдо Морро— Он усмехнулся, но усмешка вышла нехорошей. —Не переживай, его больше нет

Она не хотела знать подробностей. Сейчас, в этой белой палате, с его теплой рукой на своих пальцах, ей хотелось верить, что есть мир и за пределами той тьмы, в которой он жил.

— Пейтон, — позвала она тихо.

— Что?

— Что со мной? Врачи сказали?

На одно мгновение ей показалось, что он побледнел еще сильнее. Его кадык дернулся, когда он сглатывал. Он отвел взгляд, и это напугало ее больше, чем все предыдущее.

— Пейтон? — Голос дрогнул. — Что?

Он молчал долго. Очень долго. Потом снова посмотрел на нее — и в его глазах было столько боли, столько нежности, столько отчаянной, неумелой защиты, что у Илли перехватило дыхание.

— Ты была беременна, Илли, — сказал он тихо. — Когда тебя похитили... ты была беременна.

Мир вокруг нее рухнул. Снова. Белые стены покачнулись, стерильный запах ударил в нос с новой силой. Беременна. Она. Его ребенок.

— Была? — переспросила она шепотом. — Была?

Пейтон стиснул ее руку до боли.

— Врачи сказали... кровопотеря была сильная. Организм не справился. — Он говорил с трудом, выдавливая из себя слова, каждое из которых, казалось, резало ему горло. — Ребенка не спасли.

Тишина. Та самая, оглушительная, как в фургоне. Только теперь в ней не было гула мотора — только тихий писк аппаратуры за стеной.

Илли смотрела в потолок и не чувствовала ничего. Пустота. Абсолютная, выжженная пустота. Она даже не знала, что была беременна. Она не успела узнать. Не успела испугаться, обрадоваться, привыкнуть к этой мысли. А теперь уже не к чему привыкать.

— Прости, — вдруг сказал Пейтон. Глухо, сдавленно. — Это я во всем виноват. Из-за меня... из-за моей жизни... Если бы ты не была со мной...

— Замолчи.

Он замер.

Она повернула голову и посмотрела на него. На этого человека, который ворвался в ее жизнь, сломал ее, перекроил под себя и зачем-то собрал заново. Который убивал ради нее. Который ночами держал ее за руку, когда ей снились кошмары. Который сейчас сидел перед ней с таким лицом, будто это его сердце остановилось там, в фургоне.

— Замолчи, — повторила она тише. — Ты не виноват.

— Илли...

— Я сказала.

Он замолчал. Только смотрел на нее своими карими глазами, в которых сейчас не было ни капли той ледяной жестокости, которой боялись все вокруг. Только боль. Только страх за нее. Только отчаянная, неумелая любовь, которую он так и не научился проявлять иначе, кроме как через контроль и защиту.

Илли закрыла глаза. По щеке скатилась слеза — первая за долгое время. Она не всхлипывала, не тряслась в истерике. Просто лежала и плакала молча, чувствуя, как его пальты гладят ее руку — осторожно, боязливо, словно она сделана из стекла.

— Я рядом, — услышала она его шепот. — Я никуда не уйду. Слышишь? Никогда.

Она не ответила. Но ее пальцы слабо сжали его ладонь в ответ.

---

Три месяца спустя

Лофт встретил их вечерним полумраком и запахом кофе. Илли вошла первой, скинула кроссовки у порога и прошла босиком по холодному полу к дивану. Позади хлопнула дверь, лязгнули засовы — Пейтон, верный своей привычке, запирал все замки.

— Устала? — спросил он, подходя сзади.

— Немного.

Она действительно устала. Врачи сказали, что восстановление после такой кровопотери — дело долгое. Она до сих пор иногда чувствовала слабость, кружилась голова, если резко встать. Но главное — она была жива. А все остальное — дело времени.

Пейтон сел рядом, положил руку ей на колено. Просто так. Просто чтобы касаться. За эти три месяца он почти не оставлял ее одну — возил в университет, забирал, сидел рядом, когда она делала уроки, молчал, когда ей хотелось молчать, и говорил, когда молчание становилось невыносимым.

Он изменился. Тоньше стала та ледяная жестокость, которая всегда жила в нем. Он все так же был опасен, все так же мог убить одним движением, но рядом с ней... рядом с ней он становился другим. Тем, кого никто никогда не видел.

— Пейтон, — позвала она.

— М?

— Я хочу тебе кое-что сказать.

Он напрягся. Она почувствовала, как его пальцы сжались сильнее.

— Что случилось?

— Ничего не случилось. — Она повернулась к нему, взяла его лицо в ладони. Колючая щетина царапнула кожу — привычное ощущение. — Я просто... я хочу, чтобы ты знал. Я не жалею. Ни о чем.

Он смотрел на нее, не мигая.

— О чем ты?

— О нас. О том, что я с тобой. О том, что случилось. — Она глубоко вздохнула. — Я знаю, ты винишь себя за ребенка. Я знаю, ты думаешь, что это твоя вина. Но это не так.

— Илли...

— Дай мне договорить. — Она прижала палец к его губам. — Я не знала, что беременна. Я не успела привыкнуть к этой мысли. Но я знаю одно: если бы не ты, я бы вообще не выжила. Ни тогда, в переулке, ни сейчас, в фургоне. Ты спас меня. Ты всегда меня спасаешь.

Он молчал. В его глазах что-то дрожало — то, что он никогда не позволял себе показывать.

— Я люблю тебя, — сказала Илли просто. — Со всем, что ты есть. С твоей жестокостью, с твоей защитой, с твоими дурацкими замками на дверях. Я люблю тебя, Пейтон. И я хочу, чтобы мы попробовали снова.

Он перехватил ее руки, прижался губами к ладони. Поцеловал. Потом еще. Потом поднял глаза — и в них не было ничего, кроме отчаянной, обнаженной нежности.

— Ты уверена? — спросил он хрипло. — После всего... ты уверена, что хочешь быть со мной?

— Я никогда не была ни в чем так уверена.

Он потянулся к ней — медленно, давая время отстраниться, если захочет. Она не отстранилась. Его губы накрыли ее — мягко, почти робко, не так, как он целовал обычно. Илли ответила, притягивая его ближе, зарываясь пальцами в его волосы.

Поцелуй углублялся, становясь жарче, отчаяннее. Пейтон прижимал ее к себе так, будто боялся, что она исчезнет. Его руки скользнули под ее футболку, гладя кожу, обводя шрам на животе — туда, где врачи боролись за ее жизнь.

— Больно? — выдохнул он, касаясь губами ее шеи.

— Нет.

— Уверена?

Вместо ответа она сама потянула его за футболку, помогая стянуть. Он подчинился — всегда подчинялся ей, когда дело касалось этого. Только ей.

Она любила его тело. Любила эти жесткие мышцы под пальцами, эти шрамы, каждый из которых хранил свою историю, эту горячую кожу, пахнущую им — порохом, кофе и чем-то неуловимо родным.

Он уложил ее на диван, нависая сверху, заслоняя от всего мира. Его руки были везде — гладили, сжимали, изучали, словно впервые. Он целовал ее живот, задерживаясь губами на шраме, целовал грудь, ключицы, шею, возвращаясь к губам снова и снова.

— Илли, — выдохнул он, когда она расстегнула его джинсы. — Ты точно...

— Замолчи, — прошептала она, как тогда в больнице. — Просто будь со мной.

Он вошел в нее медленно, осторожно, все еще боясь сделать больно. Но боли не было. Была только полнота, только жар, только его тело, прижимающееся к ней, его дыхание, сбивающееся от каждого ее движения.

Она обвила его ногами, притягивая ближе, глубже. Он застонал, уткнувшись лицом в ее плечо, и задвигался — сначала медленно, потом быстрее, подстраиваясь под ее ритм, под ее тихие вздохи, под ее пальцы, впивающиеся в его спину.

— Пейтон... — выдохнула она, когда волна накрыла ее — теплая, тягучая, как тот самый мед, который она любила в детстве.

Он кончил следом, с хриплым стоном, прижимая ее к себе так сильно, что стало трудно дышать. Но она не жаловалась. Она гладила его по голове, чувствуя, как бьется его сердце — бешено, отчаянно, в унисон с ее собственным.

Они лежали молча, переплетенные, опустошенные и наполненные одновременно. Где-то за окном шумел город, но здесь, в этом лофте, был только их мир.

— Илли, — вдруг сказал он, не поднимая головы.

— М?

— Я никогда не думал, что смогу... что буду чувствовать такое. Ты сделала меня человеком.

Она улыбнулась, прижимаясь губами к его макушке.

— Ты всегда был человеком, Пейтон. Просто никто тебе этого не показывал.

---

Еще два месяца спустя

Илли сидела на краю ванны и смотрела на две полоски на тесте. Руки дрожали.

Она не знала, что чувствовать. Радость? Страх? Неверие? Врачи говорили, что после такой травмы шансов мало. Организм был ослаблен, ей пришлось долго восстанавливаться. Но...

Она провела пальцем по второй полоске. Четкая. Яркая. Настоящая.

— Пейтон, — позвала она тихо.

Он появился в дверях мгновенно — всегда рядом, всегда настороже. Увидел тест в ее руках, замер. В его глазах мелькнуло что-то — надежда, смешанная с ужасом.

— Илли?

Она подняла на него глаза. По щекам текли слезы, но она улыбалась. Впервые за долгое время — улыбалась по-настоящему.

—Я снова беременна.

Он не пошевелился. Просто стоял и смотрел на нее, словно не веря. Потом медленно, очень медленно подошел, опустился перед ней на колени, взял ее лицо в ладони.

— Ты серьезно?

— Да.

Он прижался лбом к ее лбу. Закрыл глаза. Илли чувствовала, как дрожит его дыхание, как напряжены плечи, как он борется с собой, чтобы не разреветься — он, который никогда не плакал.

— Я не подведу, — прошептал он. — Ни тебя. Ни его. Никогда.

— Откуда ты знаешь, что это он?

— Чувствую. — Он усмехнулся, открывая глаза. — Будет пацан. Такой же упертый, как я.

Илли рассмеялась сквозь слезы, обвивая его шею руками.

— Ты невыносим.

— Знаю.

Он поцеловал ее — крепко, отчаянно, вкладывая в этот поцелуй все, что не мог сказать словами. А потом опустил голову ей на колени, прижимаясь щекой к животу — туда, где уже билось крошечное сердце.

— Привет, мелкий, — сказал он тихо. — Я твой папа. Буду тебя любить. И маму твою. Всегда.

Илли гладила его по волосам и смотрела, как за окном садится солнце. Впервые в жизни ей не хотелось никуда бежать. Впервые в жизни она была дома.

Настоящем. С ним. С ними.

---

Семь месяцев спустя

Она проснулась от того, что кто-то толкался изнутри. Сильно, настойчиво, будто требуя внимания.

Илли улыбнулась, не открывая глаз, и положила руку на живот. Малыш тут же толкнулся в ответ — точь-в-точь как его отец, который не выносил, когда его игнорировали.

— Доброе утро, — прошептала она.

— Доброе, — ответил хриплый голос прямо над ухом.

Она повернула голову. Пейтон лежал рядом, подперев голову рукой, и смотрел на нее. Смотрел так, как смотрел всегда — будто она была самым ценным, что у него есть.

— Ты не спишь?

— Сплю. Но он меня разбудил. — Пейтон протянул руку и тоже положил ладонь на ее огромный живот. — Шустрик. Весь в меня.

— Весь в тебя — это я боюсь даже представить, — усмехнулась Илли.

— Правильно боишься. — Он поцеловал ее в висок. — Буду его учить всему, что умею.

— Стрелять и ломать замки?

— И это тоже. Но сначала — любить маму. Это самое главное.

Илли прикрыла глаза, чувствуя тепло его руки и толчки ребенка. За окном начинался новый день, пахло кофе, который Пейтон заварил перед тем, как вернуться в постель, и где-то вдалеке сигналили машины.

Обычное утро. Обычная семья.

Ну, насколько они могли быть обычными.

— Пейтон?

— М?

— Я счастлива.

Он молчал долго. Потом прижался губами к ее виску и прошептал:

— Я тоже, Илли. Я тоже.

И это было главное. Не важно, что было раньше. Не важно, сколько шрамов осталось на теле и в душе. Важно было только то, что сейчас — они вместе. И впереди у них целая жизнь.

Маленькая, теплая, их собственная жизнь.

—————————————-

Вот вам и долгожданный счастливый финал... 🖤
Мне безумно важно узнать ваши впечатления — напишите, что вы почувствовали после прочтения.

Если вам понравились «Ангелы Ада», то уверена, другие мои истории вы тоже оцените ✨

Я также есть на Фикбуке — там есть история, которую я не выкладываю на Ваттпаде.
Это мрачный психологический фанфик о Чонгуке — психически нестабильном пациенте — и его докторе, девушке, которая должна была его лечить, но сама постепенно оказывается втянута в опасную игру.

Если любите напряжение, психологию и тёмную атмосферу — вам точно туда 🖤