Моя Муза угасает

Хагне приподняла жёлто-черную, полосатую ленту, из-за чего та натянулась, и, пригнувшись, прошла под ней на место преступление. Старую типографию. Точнее то, что от неё осталось.

— Четыре здания из пяти должны были пойти под снос в ближайшие полгода. — Лилит выпрямилась и осмотрела помещение. Обои на стенах практически полностью сгорели или же обуглились, превратившись в чёрное, измятое нечто. — «Winchester Development» получила контракт на застройку в трех из четырех местах... Они когда-нибудь пытались сэкономить на сносе зданий?

— По документам такие методы они не использовали и не используют. — Аннабет последовала за напарницей, перешагивая полицейскую ленту. — «Winchester Development» следят за репутацией. Не думаю, что они стали рисковать такими довольно масштабными и выгодными сделками.

— Значит страховые махинации и застройщик, расчищающий территории, мимо.

Лилит сделала несколько шагов вглубь помещения. Под ногами хрустела смесь сажи, мелких обломков и застывшей воды, которая натекла через провалившуюся крышу. В воздухе всё ещё пахло гарью, но запах был старым, выветрившимся — здесь явно успели поработать криминалисты.

— Смотри под ноги, — бросила она через плечо Аннабет. — Пол кое-где прогорел до основания.

— Спасибо за заботу, — отозвалась Аннабет. — Но я, в отличие от некоторых, предпочитаю падать только когда меня ловят.

Лилит замерла на секунду, потом обернулась. В сумраке было трудно разглядеть, но Чейз готова была поклясться, что та покраснела.

— Во-первых, доска была не ровная. Во-вторых, я тогда... отвлеклась. И это было всего один раз!

— Один раз, но он запомнился и тебе.

— Ты преувеличиваешь.

— У меня отличная реакция, — усмехнулась Аннабет. — Не могла же я позволить твоему личику встретиться с полом в рабочее время.

Она подошла ближе. Теперь Аннабет могла чётко видеть лицо детектива в мягком свете, проникавшего с улицы через дыры в потолке. Лилит свела брови в раздражении, но было заметно, что с трудом сдерживает улыбку.

— Это был не рабочий день. — медленно произнесла Лилит, — Мы уже закончили.

— Правда? А я помню, что мы были на месте преступления.

— Мы были... — Лилит запнулась, — это было после. Мы уже уходили.

— Ах да, — Аннабет сделала вид, что задумалась. — После. Точно. Ну значит, в нерабочее время я тем более имела право тебя поймать.

— У кого-то сегодня подозрительно весёлое настроение. — Лилит резко отвернулась и направилась к лестнице.

— Считай, что я просто хорошо спала.

Хагне уже отвернулась к лестнице, но Аннабет замерла на мгновение. Слова прозвучали легко, бездумно, а в голову почему-то полезли картинки. Тёплые. Непрошенные.

Сад.

Она видела его так отчётливо, будто это было не воспоминание тысячи летней давности, а события вчерашнего дня. Высокие кипарисы, мраморные дорожки, и цветы — сотни, тысячи цветов, которые росли так буйно, будто их не просто поливали, а любили. Редкие, причудливые, каких с трудом сыщешь и на самом Олимпе. Как она... Она любит все эти необычные бутоны и листья, любит копаться в земле и сорняках без лишней магии, ухаживая за ними. Та кто сейчас сидит рядом на мягкой траве. Аннабет знала это. Поэтому уделила много внимания этому месту ещё при работе с чертежами.

Тонкие пальцы коснулись её виска, заправили выбившуюся светлую прядь за ухо. Аннабет замерла от этого прикосновения. Такого родного, такого правильного. А потом в волосы легло что-то прохладное и нежное. Лепестки. Цветок.

— Тебе идёт. — прошептал голос. Тихий, с хрипотцой, знакомый до мурашек.

В её волосы легла лилия — белая, как первый снег, но у самого стебля лепестки вспыхивали алым. Красные прожилки, тонкие, как вены, тянулись вверх, к самым кончикам, но не доходили — края оставались девственно чистыми, будто цветок впитал в себя кровь, но не дал ей пролиться.

Аннабет повернула голову. Тыльная сторона ладони скользнула по её щеке — легко, почти невесомо, но от этого жеста внутри всё сжалось. Она перехватила эту руку раньше, чем успела подумать. Поднесла к губам. Поцеловала. И прижала к щеке, закрывая глаза.

— Не уходи, — выдохнула она.

В ответ тишина, тепло и запах цветов.

Она открыла глаза и увидела их, её очертания. Впервые за всё время она видела не просто силуэт, а линию скулы, изгиб брови, тень ресниц. Ещё размыто, ещё как сквозь воду, но — уже.

— Почему... Почему лилия? — Аннабет улыбнулась, сильнее прижимая ладонь к щеке.

Губы девушки тоже растянулись в улыбке. Той самой улыбке. Живой, искренней, настоящей, от которой у Аннабет часто перехватывало дыхание.

— Ты идёшь?

Голос Лилит выдернул её резко, будто за шиворот. Аннабет моргнула. Пожарище. Гарь. Холод. Детектив стояла на верхней ступеньке лестницы, ведущей в подвал, и смотрела на неё с лёгким недоумением.

— Всё нормально?

Аннабет провела кончиками пальцев по щеке, которая спустя столько лет помнила прикосновение, и тут же тряхнула головой, окончательно вернувшись в реальность.

— Да. Иду.

Она спустилась по лестнице следом за Лилит. Подвал встретил их сыростью и запахом плесени, который не смог перебить даже пожар. Здесь было темно — свет с улицы сюда почти не проникал, только тонкие лучи пробивались сквозь щели в перекрытиях.

Лилит с фонариком в руках уже перешагивала через обугленные вещи. Луч света выхватил из темноты груды обгоревшего хлама, остатки деревянных стеллажей и...

— Стой. — Аннабет перехватила её руку с телефоном, направляя луч фонаря в угол. — Там.

В углу, частично прикрытом рухнувшей балкой, виднелась стена, покрытая чем-то, что не было сажей. Лилит подошла ближе, Аннабет светила ей.

— Это краска. — сказала детектив, проведя пальцем по стене. — Свежая. Видишь? Под слоем копоти. Цвета всё ещё яркие.

Аннабет приблизилась. Действительно — на стене проступали очертания рисунка. Кто-то рисовал здесь, и рисовал недавно. Огонь почти не тронул это место. Балка упала удачно, прикрыв стену от жара.

Лилит присела на корточки, подцепила пальцем край чего-то, торчащего из-под обломков. Фотография? Обгоревшая по краям, но центральная часть уцелела. На снимке была женщина лет тридцати, не больше. Красивая, с приятными чертами лица и черными крупными локонами, за ухом карандаш, в руках тюбик краски. На ней был фартук, полностью испачканный краской. Его будто ненарочно использовались как холст. Она улыбалась в камеру, стоя перед мольбертом.

Лилит перевернула фото. На оборотной стороне была выцветшая надпись синей шариковой ручкой: "Уильям и мама. 2008. Моя первая выставка".

— Теперь у нас есть имя. — произнесла она. — Уильям похоже собирался в спешке.

Аннабет наклонилась ближе, разглядывая снимок.

— Без перчаток, — коротко пояснила она, заметив вопросительный взгляд Лилит.

— Конечно, они не нужны Ледяной королеве. — Лилит усмехнулась и аккуратно положила фото на обломок балки, чтобы не потерять. — Оставим криминалистам, а с именем поработаем сами.

Она выпрямилась, стянула с левой руки тонкую, чёрную перчатку и потянулась в карман за телефоном, чтобы вызвать следственно-оперативную группу. Тот был пуст.

— Все наверняка с энтузиазмом поспешат поглядеть на эту развалюху в такой час. — Аннабет протянула девушке её мобильный.

Хагне взглянула на экран: 19:13.

— Вечерняя смена только началась, Бетти.

***

Дом Чейзов стоял на тихой улице в Винчестере. Ничем не примечательный снаружи, но странно живой внутри. Двухэтажный, с узким чердаком под крутой крышей, он не выглядел роскошным или вычурным. Скорее собранным, как люди, которые в нём жили.

Свет из окон был тёплым, янтарным, и в вечерней синеве казался почти приглашением.

Внутри дом не придерживался одного стиля. Здесь не было идеально выверенного интерьера — только сочетание вещей, которые остались, прижились, или просто оказались на своих местах.

Гостиная плавно переходила в кухню, отделённая барной стойкой — деревянной, немного потёртой по краям, с высоким стулом, на котором обычно кто-то сидел, даже если не должен был. Над ней висели тёплые лампы, дающие мягкий рассеянный свет, который делал пространство глубже и уютнее.

У дальней стены стояла ёлка.

Не идеальная — немного перекошенная, с ветками, на которых игрушки висели несимметрично. Зато живая. Настоящая. Украшенная с тем старанием, которое появляется, когда кто-то сначала не хочет этим заниматься, а потом внезапно втягивается.

Нико постарался.

Гирлянды переплетались между ветками, тёплый свет мягко отражался в стеклянных шарах — красных, золотых, нескольких явно старых, с потертостями. Где-то висели самодельные украшения, кривоватые, но аккуратно сохранённые.

По лестнице на второй этаж тянулась гирлянда, закреплённая не слишком аккуратно — местами она провисала, местами держалась на честном слове. На перилах лежала тонкая мишура, которая постоянно сползала вниз.

У Аннабет наверняка вновь начнётся нервный тик, когда она вернётся домой. Понадобится немного времени, чтобы довести всё до "идеала", поэтому чертежи придётся отложить.

Персефона прошла через гостиную, неся коробку с мелочами — то, что всегда хотелось забрать с собой. Она на секунду замедлилась, бросив взгляд на ёлку, и уголки её губ едва заметно приподнялись.

До Рождества оставалась больше недели. В этом году они встретят его каждый со своим любимым и самым близким человеком. Она очень надеялась на это. Наблюдать за преображениями Аннабет с каждым перерождение становится всё сложнее. Остаётся только отгонять от себя мысли, что даже они, сильнейшие и могущественные из олимпийских богов, бессильны и не могут помочь хотя бы парой слов.

Персефона поставила коробку на край стола и замерла, глядя на огоньки гирлянд. Мысли привычно свернули не туда.

— Опять?

Голос Аида раздался со стороны лестницы. Она не слышала, как он спустился.

— Что — опять?

— Думаешь о ней.

Персефона не стала отрицать. Только повела плечом.

— Трудно не думать, когда видишь это каждый раз.

Тёплые руки легли на плечи, скользнули вниз, обнимая со спины. Аид прижался подбородком к её макушке. Какое-то время они молчали — так умеют только те, кто прожил вместе тысячелетия.

— Она сильная, — сказал он наконец.

— Я знаю.

— И она не одна.

— Я знаю. — Персефона чуть наклонила голову, прислоняясь виском к его плечу. — Но это не делает ожидание легче.

Аид ничего не ответил. Просто сжал в объятиях чуть сильнее.

— Три месяца, — напомнил он. — А потом мы вернёмся, и всё будет как обычно.

— Как обычно, — эхом отозвалась Персефона. — Аннабет будет ненавидеть гирлянды и поправлять их каждые пять минут. Нико будет ворчать и делать вид, что ему всё равно. А ты будешь сидеть в своём кабинете и делать вид, что работаешь.

— Я работаю.

— Ты читаешь отчёты по два раза, чтобы не идти домой.

Аид кашлянул.

— Иногда там интересно.

— Иногда там Лилит Хагне, которая устраивает скандалы и не даёт тебе скучать.

Он усмехнулся.

— Это да.

— Надеюсь Мормей справиться с обязанностями шефа. Кстати, о Лили. — Персефона подняла голову, заглядывая ему в глаза. — Ты видел, как Аннабет на неё смотрит?

— Видел.

— И?

— Ничего. — сухо произнёс Аид. — Она сама разберётся.

— Ты всегда так говоришь.

— Потому что это правда. — он провёл ладонью по её волосам. — Мы не можем прожить эту жизнь за них. Не можем и не будем вмешиваться в их воспоминания. Они обе должны вспомнить. Такова воля Великих Мойр, раз их нити едины и крепки.

Естественно владычица Подземного Царства знала эту правду, но каждый раз, каждый божий раз её душу мучали сомнения. Обычное сочувствие, любовь, желание облегчить чужую боль.

— Как думаешь, сколько ещё циклов должно пройти?

Аид задумался. В доме было тихо, только гирлянды мерцали и где-то на кухне тикали старые часы.

— Не знаю. — он говорил медленно, взвешивая каждое слово. — Но если их нити до сих пор сплетены... значит, Мойры видят в этом смысл. Может, в этот раз получится.

— В этот раз?

— А ты считала?

Персефона молчала. Она считала. Каждый раз. И каждый раз надеялась.

За окном снег всё падал, укрывая город белым покрывалом. Где-то там, в темноте, Лилит Хагне везла Аннабет с очередного пожарища, даже не подозревая, что скоро всё вновь перевернётся с ног на голову.

В прихожей щёлкнул замок.

— Аннабет? — шепнула Персефона.

— Рано. — Аид нахмурился. — Они должны были торчать на пожарище до ночи.

Шаги в коридоре — не Аннабет. Чужие. Уверенные. Женские.

Аид и Персефона переглянулись.

В гостиную, не потрудившись снять пальто, вошла высокая блондинка с ярко-голубыми глазами и идеальной осанкой. Каллиопа собственной персоной.

— Здравствуй, дядя, — произнесла она, остановившись на пороге. Её взгляд скользнул по Персефоне, задержался на секунду, но лицо не выразило ничего. — И тётя. Рада застать вас обоих.