Моя Муза угасает

Сон был густым, как смола, и тягучим, как мед. Аннабет Чейз снова оказалась там, где уже бывала - в лабиринтах собственной памяти, в античных временах, где воздух пах пылью, оливковым маслом и чем-то неуловимо древним. Она узнавала эти улицы, эти колонны, этот свет, пробивающийся сквозь резные окна. Это были не просто сны, а отголоски прошлого, которые она видела уже не раз.

Но странно, в этот раз она проснулась уставшей. Не той приятной усталостью после долгого дня, а изматывающей, словно она провела ночь, сражаясь с минотаврами, а не просто блуждая по своим воспоминаниям. Аннабет потерла глаза, чувствуя, как непослушные кудряшки выбиваются из-под пальцев. Она собрала их в небрежный пучок, пытаясь привести мысли в порядок, простым шнурком.

Направляясь на кухню, она почувствовала легкое замешательство. Это был не тот дом, где она была в прошлый раз. Этот дом был другим, но в то же время... родным. Стены казались знакомыми, даже запах дерева и камня вызывал необъяснимое чувство уюта. Обстоновка дома полностью изменилась. Аннабет замечала вещи, предметы декора, магические атрибуты, которые никогда бы лично не расположился в своём доме.

Она поставила воду кипятиться, привычным движением. Когда потянулась за чашей, чтобы заварить что-то похожее на кофе, или если повезёт, то нормальный кофе, который завалялся на полках, ее обняли со спины.

Не успев осознать, кто это, Аннабет почувствовала, как по ее телу разливается приятное тепло. Улыбка сама собой появилась на ее лице. Голос, мягкий и ласковый, прозвучал у ее уха:

- Опять работала всю ночь, Чейз? Если я спрячу все карандаши, ты будешь чертить собственной кровью?

Девушка, обнявшая ее, заметила, что Аннабет собиралась заварить что-то из зерен. С легким вздохом, но без тени осуждения, она бесцеремонно выбросила их в мусорное ведро.

Аннабет отстранилась от стола и села на стул, потягиваясь. Приятный хруст позвоночника отозвался в теле, снимая часть напряжения. Пока она разминалась, девушка тем временем заваривала чай - какой-то травяной отвар, аромат которого был тонким и успокаивающим.

Она поставила чашу перед Аннабет на стол, наклонилась и поцеловала ее в кудрявые волосы.

- Я буду в саду. - прошептала она.

И с этими словами она ушла, оставив Аннабет наедине с теплом ее прикосновения, ароматом травяного чая и странным, но глубоким чувством покоя. В этом сне, в этом доме, в этом прошлом, она чувствовала себя не потерянной, а обретенной. И впервые за долгое время, Чейз почувствовала, что она полностью расслабилась. Ни непрерывного потока мыслей, ни привычной настороженности, ни полного чувства контроля.. И самое главное, что отсутствие этого чувства никак не напрягало её. Она позволила себе расслабиться. Рядом с ней.

- Но кто она? - Аннабет, сделав глоток отвара, почувствовала, что тяжесть и усталость начали сходить на нет.

Она осознала с пугающей ясностью: она не помнила ее лица. Не помнила ни черт, ни цвета глаз, ни даже очертаний фигуры. Но вспомнила. О, как она могла забыть об этом! Теперь она помнила тепло, разливающееся по венам при ее приближении, помнила безумную, всепоглощающую привязанность, которая, казалось, была вплетена в саму ее сущность. Помнила то чувство абсолютного покоя, которое окутывало ее, словно мягкое одеяло, когда эта женщина была рядом. Это было странно, противоестественно для ее аналитического ума, который всегда находился в состоянии повышенной готовности, сканируя мир, анализируя каждую деталь. Как можно не помнить того, кто дарил такие безумные чувства? Чувства безопасности и полного умиротворения?

Она оставила чашу на столе, словно боясь нарушить хрупкое равновесие момента, и вышла из кухни. Но оказалась не в привычном, хоть и странном, доме, а в саду. Тот самый сад, о котором говорила девушка. Воздух здесь был наполнен ароматами цветов и влажной земли, а солнечные лучи, пробиваясь сквозь листву, рисовали на траве причудливые узоры. И тогда Аннабет услышала пение. Тихий, мелодичный напев, который, казалось, исходил из самого сердца этого места. Это была она.

Аннабет замерла, переполняемая бурей эмоций. Безграничное тепло разливалось по ее груди, чувство свободы, словно крылья расправились за спиной, и всепоглощающая любовь, которая, казалось, могла растопить любые преграды. Но одновременно с этим, ее мозг начал паниковать. Как? Как она могла не помнить девушку, к которой испытывала все эти глубокие, древние чувства? Как она могла не помнить ту, которая одним лишь прикосновением заставляла ее отпустить все мысли, все тревоги, все бремя мира? Это было не просто забытье, это было стирание части самой себя, и эта мысль пугала ее до глубины души. Она стояла посреди цветущего сада, окруженная красотой и покоем, но внутри нее бушевала буря неизвестности.

Аннабет, одновременно решительно и неуверенно, двинулась на голос. В другой ситуации она бы, несомненно, насладилась красотой окружающего сада. Он был превосходен, шикарен. Истинное творение богов. Казалось, в нем можно было найти любой существующий на свете цветок. Но сейчас, когда ее память ускользала, когда ее сердце разрывалось между любовью и страхом, сад был лишь фоном для той, что пела.

Вскоре Аннабет заметила ее фигуру. Небольшая, с темной копной волос, в которые был вплетен золотой лавровый венок. Ее хитон был полупрозрачен, с длинными разрезами по бедрам. Он был белого цвета, но из-за тени деревьев казался почти черным. Девушка была окружена словно волшебными волнами черного песка, ее магии. Она не пугала, а завораживала. Песок плавно извивался вокруг нее, словно живой, формируя причудливые узоры, которые то появлялись, то исчезали, словно отражение ее мыслей.

Аннабет остановилась, не решаясь подойти ближе. Она боялась нарушить эту идиллическую картину, боялась, что при ее приближении все исчезнет, как дым. Она боялась, что, приблизившись, она так и не вспомнит, кто эта девушка, и тогда ее сердце окончательно разобьется.

Девушка продолжала петь, не замечая ее присутствия. Ее голос был чистым и сильным, наполненным тоской и надеждой, любовью и печалью. В нем звучала вся история мира, вся боль и красота человеческого существования. Аннабет слушала, затаив дыхание, и чувствовала, как что-то внутри нее откликается на этот зов, как кусочки ее памяти начинают медленно, но верно возвращаться на свои места.

Она сделала еще один шаг, затем еще один. С каждым шагом страх отступал, уступая место любопытству и надежде. Она должна была узнать, кто эта девушка. Она должна была вспомнить.

Когда Аннабет подошла достаточно близко, она увидела, что девушка сидит спиной к ней, глядя на небольшой пруд, в котором плавали лилии. Ее руки по локоть были погружен в воду, лёгкими движениями обрезая разросшиеся корни цветов.

Блондинка только собралась с духом, чтобы спросить, кто же она, как девушка, не оборачиваясь, произнесла:

- Аннабет, подай корзину, пожалуйста.

Чейз вздрогнула. Оглянулась по сторонам, заметила плетеную корзину, стоявшую у края пруда, и, взяв ее, опустила на колени рядом с девушкой. Она пыталась разглядеть хотя бы одну черту ее лица, но тени безжалостно скрывали от нее все. Не в силах больше сдерживаться, Аннабет потянула девушку за руку, из-за чего та выпустила часть корней и повернулась.

- Почему я не вижу твоего лица? Кто ты?! - вырвалось у нее с отчаянием.

Девушка, непонимающе, начала:

- Аннабет, о чем?..

И в тот миг, когда их пальцы должны были сомкнуться, плоть под её рукой поплыла. Её голос прервался, не закончив фразу. Аннабет осознала, что держит за запястье какую-то тварь. Ее кожа была холодной и чешуйчатой, а пальцы неестественно длинными. В ужасе она оттолкнула ее. В руке Аннабет мгновенно материализовалось ее копье - идеальное, с безупречным балансом, ее божественное оружие. Она пронзила им существо одним точным движением, убив его.

Девушка огляделась. Поле боя. Развалины города. Нет. Олимпа. Опять война? Она уже видела это воспоминание, помнила это. Почему это происходит снова? Ладно. Аннабет сражалась с присущей ей легкостью и четкостью, ее копье мелькало в воздухе, отражая солнечные лучи. Она парировала удары, уклонялась от атак, ее разум был сосредоточен на битве.

Её копье мелькало в воздухе, отражая солнечные лучи, которые вдруг стали слишком яркими, почти ядовитыми. Воздух звенел не только от ударов оружия, но и от сгущающейся магии. И тогда Аннабет увидела её.

Ту, что была садом и тишиной, теперь стояла в эпицентре бури. Это была та же девушка, но преображённая. Её силуэт, окутанный клубящейся тьмой, был одновременно пугающим и величественным. Тени, которые в саду были лишь игрой света, теперь вздымались вокруг неё живой, дышащей стеной. Из её уст лилась не мелодичная песня, а низкое, вибрационное гудение - песнь, от которой содрогалась земля и стекленели глаза у менее стойких противников. Это было воплощение мощи, прекрасное и ужасающее.

И в этот миг, когда её сердце, замершее на мгновение, сжалось от необъяснимого предчувствия, это случилось.

Из складки искажённого пространства, из тени, которую сама девушка отбросила, возникла фигура. Не чудовище, не титан. Один из них. Один из богов. Удар был стремительным, тихим и подлым. Короткий кинжал, отливающий ядовитой зеленью, вонзился ей в спину, чуть ниже лопатки.

Время для Аннабет остановилось.

Она не увидела, а ощутила этот удар, будто лезвие вошло в её собственную плоть. Она увидела, как спина незнакомки выгнулась от неожиданной боли, как её песнь оборвалась на полуслове, превратившись в короткий, захлёбывающийся выдох. Она увидела, как тени вокруг неё взметнулись в яростном спазме и беспомощно рухнули.

«НЕТ!»

Её собственный крик разорвал ей горло, но звука не было. Вернее, был, но он тонул в оглушительном гуле в ушах. Она уже бежала, не чувствуя под собой ног, отталкиваясь от земли с такой силой, что плиты под ней трескались. Её мир сузился до одной точки - до падающей фигуры в центре поля боя. Фигуры, к которой её влекла не память, а какая-то слепая, инстинктивная сила, сильнее страха, сильнее разума.

Она мчалась сквозь сражение, не видя ничего вокруг. Её взгляд был прикован к ней. К той, что медленно, будто в тягучем кошмаре, опускалась на колени. Её руки беспомощно скользнули по воздуху, и прежде чем тело коснулось земли, пропитанной золотой кровью, Аннабет наконец увидела её лицо.

Бледное, с широко раскрытыми глазами, в которых читалось не столько страдание, сколько шок и горькое, бесконечное удивление. И в этих глазах, в последний миг, словно ища точку опоры, они нашли Аннабет.

Их взгляды встретились.

В этом взгляде не было узнавания - не было времени на него. Но в нём была связь. Глухая, безмолвная нить, натянутая между ними через хаос и смерть. Нить, которую Аннабет чувствовала всем своим существом, но не могла назвать по имени. Это длилось всего долю секунды.

Уголки её губ растянулись в лёгкой улыбке. Потом ресницы незнакомки дрогнули, и взгляд погас. Тело безжизненно рухнуло на окровавленную землю.

Аннабет не добежала. Она рухнула рядом на колени, её руки, дрожа, повисли в воздухе, не смея прикоснуться, боясь подтвердить кошмар. Её горло было сжато тисками, не выпускавшими ни звука, только беззвучный стон, разрывающий её изнутри.

И из этой тишины, рождаясь в самой глубине её разорённой души, вырвалось не имя, а немой, отчаянный вопль против несправедливости мироздания. Против потери того, что было ей дороже всего, даже если её разум не мог этого вспомнить.

***

С губ сорвался тихий крик. Голос ещё был хриплым после длительного сна. Аннабет резко села в постели, распахнув глаза. Она тяжело дышала, быстро и прерывисто. Грудная клетка судорожно сжималась от боли непонятного происхождения. Несколько светлых кудрявых прядей прилипли к ее лицу. Её щеки были сухими и горячими от внутреннего пожара, от чувств, что она пережила во сне. Разум уже начал судорожно обрабатывать информацию, выстраивая баррикады из логики: «Просто сон. Выброс адреналина. Ничего страшного». Но глубоко внутри, в той части ее, что была старше звезд над головой, сжимался в немом крике холодный, бездонный комок правды.

Именно тогда, вопреки всем доводам рассудка, она почувствовала это. Внезапную, прохладную дорожку на щеке.

Аннабет замерла, дыхание застряло в горле. Это было настолько неестественно, так чужеродно для ее тела, привыкшего хранить любые эмоции за семью печатями, что ее рука сама метнулась к лицу. Кончики пальцев дрогнули, коснувшись кожи. Они нашли влагу. Она поднесла их к глазам, в полумгле разглядывая мокрый отблеск на подушечке с невыразимым недоверием, будто увидела собственную кровь там, где ее не могло быть. Соль на её губах была не солёной, а отдавала медью и прахом, точь-в-точь как воздух того забытого поля боя.

Она огляделась. Комната, обычно такая спокойная и упорядоченная, теперь казалась чужой. Серые стены, словно застывшее утреннее небо, отражали скупой свет, пробивающийся сквозь щели в плотных шторах. Минималистичная мебель - кровать с простым бежевым покрывалом, небольшой письменный стол, шкаф - всё было на своих местах, но в этой идеальной тишине ощущался какой-то надлом. Даже воздух, казалось, был пропитан той же тревожной пустотой, что и её душа. Четыре часа утра и двадцать три минуты. Будильник, который должен был прозвенеть через два часа, казался насмешкой над её бессонницей. Она проснулась раньше времени, вырванная из объятий сна не тревогой, а чем-то более глубоким, чем просто страх. Это было воспоминание, которое не хотело оставаться в прошлом, оно просачивалось сквозь время, оставляя на её щеках солёный след, напоминающий о том, что даже в самой надежной крепости разума есть трещины, через которые проникает холодная правда.

Чейз сбросила с себя одеяло, словно оно было ей невыносимо. Движения её были резкими, почти механическими, лишёнными привычной грации. В полумраке комнаты она нащупала на стуле тёмно-синее худи - мягкое, потертое, одно из тех, что носят до дыр. Она натянула его на голову, и ткань на мгновение поглотила её, словно пытаясь удержать, спрятать от мира. Затем серые лосины, быстрым движением вверх по ногам.

Каждое прикосновение ткани к коже отзывалось эхом того сна. Пальцы дрожали, когда она завязывала шнурки на кроссовках - один, второй, тугим узлом, будто привязывая себя к реальности. Ещё секунда, ещё одна мысль о том, как тени на том поле поглотили свет, и она почувствует, как что-то рвётся внутри. Что-то огромное, тёмное и беззвучное, что поднимется из горла сдавленным рыданием, со слезами, которые уже жгли её изнутри.

Побег. Единственный выход.

Она судорожно запустила приложение на телефоне, пролистала плейлист с мутными глазами, пока не нашла его - 505. Arctic Monkeys. Белый шум, который должен был заглушить вой в её голове. Она вставила наушники в уши, словно затыкая пробками дыру в тонущем корабле, и резко нажала «play».

"I'm going back to 505..."«Я возвращаюсь обратно в номер 505» - поплыл в ушах спокойный, почти апатичный вокал.

Аннабет выскочила из дома, хлопнув дверью, и ринулась в предрассветную мглу. Холодный воздух обжёг лёгкие, но она только прибавила шаг, подстраивая бег под навязчивый бит.

"If it's a seven-hour flight or a forty-five-minute drive..."«Не важно, 7-часовой ли это полет или 45 минут на машине.»

Мысли, настойчивые и резкие, пробивались сквозь мелодию:

«Это была не тварь. Это была она. Ты знаешь. Ты всегда знала.»

"In my imagination, you're waiting lying on your side..."«В моем воображении ты лежишь на боку...»

Голос разума, пытающийся строить баррикады:

«Сон. Это был всего лишь сон. Соберись, Чейз. Ты не та, кто поддается истерикам.»

"With your hands between your thighs..."«Спрятав руки между согнутых коленей...»

Воспоминание, острое, как лезвие:

Тёплые пальцы, вплетающиеся в её волосы. Голос, шепчущий: «Я буду в саду». Запах травяного чая и полное, всепоглощающее чувство покоя.

"Stop and wait a sec..."«Но погоди секунду...»

Паника, поднимающаяся комом в горле:

«Почему я не помню? Почему я не могу ВСПОМНИТЬ? Кто ты?»

"Oh, when you look at me like that, my darling..."«Когда ты смотришь на меня вот так, моя дорогая...А что ты ожидала?»

И тут же, словно удар кинжала в спину, из сна:

Широко раскрытые глаза, полные шока. Исчезающий свет в них. Золотая кровь на земле.

Музыка нарастала, барабаны и гитары создавали напряжённое, почти истеричное звуковое полотно, идеально отражающее её внутреннее состояние.

"But I crumble completely when you cry..."«Но я распадаюсь на части, когда ты плачешь...»

Аннабет бежала быстрее, почти летела по пустынным тротуарам, её дыхание сбивалось, смешиваясь с музыкой и её собственными мыслями, которые теперь крутились вокруг одного и того же, как заевшая пластинка. Предрассветный воздух конца октября был холодным и влажным, пах прелыми листьями и далёким дымком из труб. На крыльцах некоторых домов уже красовались тыквы-светильники, их прорезные ухмылки бледнели в сумерках, словно призраки, не успевшие скрыться с рассветом. Клочья тумана цеплялись за оголённые ветви деревьев, превращая знакомый маршрут в лабиринт из полустёртых очертаний домов.

"It seems like once again you've had to greet me with goodbye..."«Такое ощущение, что ты опять поприветствовала меня прощанием...»

Опять. Снова. Воспоминание:

Исчезающий свет в глазах. Золотая кровь.

Музыка гремела, накручивая её и без того разрывающиеся нервы. Это было слишком. Слишком громко, слишком точно, слишком больно.

-Хватит, - просипела она сама себе, резко остановившись под фонарём, свет которого растворялся в молочной пелене тумана.

Она судорожно вытащила телефон, её пальцы скользили по влажному от дыхания экрану. Надо переключить. Любую другую песню. Тишину. Что угодно. Она тыкала в экран, но он не реагировал, залипший в этом треке, в этом проклятом «505».

"I'm going back to 505..."«Я возвращаюсь в номер 505...»- снова и снова, как заклинание, как насмешка.

Отчаяние, острое и жгучее, подкатило к горлу. Она чуть не швырнула телефон о мокрый асфальт, но вместо этого просто издала короткий, сдавленный звук, полный ярости и бессилия. Это не работало. Ничто не работало. Нельзя было убежать. Нельзя было заглушить.

И тогда она снова рванулась с места. Теперь быстрее. Ещё быстрее. Словно пытаясь убежать от самой музыки, от голоса в наушниках, от того призрака, что бежал рядом с ней в такт её собственному учащённому сердцебиению. Она бежала, вгоняя себя в физическую боль, в надежде, что жжение в мышцах и сбитое дыхание наконец затмят ту, другую боль - ту, что сидела глубоко внутри, как осколок, и медленно поворачивалась, вспарывая всё новые слои памяти, которая отказывалась быть просто сном. А в ушах, неумолимо и чётко, стучали барабаны, и голос пел о том, как всё рушится, и единственным ответом на всё был один и тот же вопрос, беззвучно кричащий в такт её шагам.

Ноги сами понесли её обратно, к чёрному силуэту собственного дома, выплывающему из тумана.

Она сдернула наушники, и в наступившей тишине оглохшие уши зазвенели ещё громче, чем музыка.

На кухне Аннабет схватилась за край раковины, глотая воздух, и её взгляд упал на мусорное ведро. На гладкую, белую внутренность пакета. Туда, где не было ни горьких зёрен, ни намёка на то, что кто-то мог с лёгким вздохом выбросить их, заботливо заваривая ей чай.

И тут её накрыло окончательно. Не истерика, а тихая, всепоглощающая пустота. Она медленно сползла на холодный кафель, прижавшись лбом к шкафчику. В горле стоял ком, а перед глазами плясали два образа: нежный призрак из сада и хрупкое тело, падающее на окровавленную землю. Одна и та же женщина. Та, чьё имя она не могла вспомнить, но чью гибель её душа отказывалась забыть.

Она сидела так, возможно, минуты, возможно, час, пока за окном не посветлело, а холод от кафеля не проник глубоко в кости. И тогда, в полной тишине, её собственный голос прозвучал хрипло и негромко, будто принадлежал не ей:

- Я найду тебя.

Это не было решением. Это было клятвой, выжженной в пепле того сна. Клятвой, которую она давала не в первый раз.

Скрипнула дверь на кухню. Блондинка резко подняла голову. В проеме стоял Нико, бледный и немного заспанный, в помятой футболке. Он не ложился, это было понятно сразу - в позах полуночников, засидевшихся за своими тайнами, была особая уставшая грация.

Аннабет мгновенно, почти рефлекторно, провела рукавом худи по лицу, смахивая предательскую влагу, и выдавила короткую, хриплую усмешку.

- Нико. Ты то и встал так рано? - её голос прозвучал нарочито грубовато. - А, стой. Ты же даже не ложился. Сорри, спутала.

Нико, щурясь от света, прошел к холодильнику и достал пакет с соком.

- А ты выглядишь так, будто бежала марафон по всему Подземному Царству, - парировал он, без особого интереса оценивая её растрепанный вид, покрасневшие глаза и спортивный костюм. - Опять свои адские тренировки до потери пульса?

Он не заметил. Списал её состояние на физическое истощение. И это было лучшим подарком.

- Что-то вроде того, - буркнула девушка, поднимаясь на ноги и чувствуя, как затекли мышцы. Ей нужна была передышка. Душ. Ледяной. - Не мешай атмосфере, призрак. Иди к своим готичным романчикам или чему ты там предаешься по ночам.

Она прошла мимо него, не глядя, и схватилась за косяк двери в коридор, ведущий в ванную.

- Ага, - лениво бросил он ей вслед, уже отпивая сок прямо из пакета. - А то, что ты вся серая и дрожишь - это тоже часть «атмосферы»?

Но Аннабет уже не слышала. Она заперлась в ванной, щелкнув замком, и прислонилась спиной к холодной двери. Глаза снова предательски застилало влагой. Глубокий вдох. Резкий выдох.

Она рванула кран в душе, чтобы шум воды заглушил всё - и стук собственного сердца, и эхо того сна, и тихий голос, давший клятву, которую она обязана была сдержать, даже не зная, кому.

***

Шум воды сменился натянутой тишиной, а холодный кафель ванной - на мягкий ковёр в прихожей. Аннабет спустилась вниз, уже переодетая в простые чёрные джинсы и серый свитер. Влажные волосы были собраны в небрежный пучок, а на лице - привычная маска собранности, почти лёгкости. Только тени под глазами выдавали бессонную ночь.

Из кухни доносились низкий голос Аида и запах жареного бекона. Аннабет зашла в столовую. За большим деревянным столом сидели её отец и брат. Аид, уже в своей тёмной, безупречно сидящей форме, с золотыми застёжками в виде батальных сцен, допивал кофе. Нико, всё такой же бледный, но уже более оживлённый, намазывал масло на тост.

- Доброе утро, пап, - Аннабет подошла к Аиду сзади, обняла его за плечи и на мгновение прижалась щекой к его щеке. Его кожа всегда была прохладной, как мрамор, и этот знакомый холод действовал на неё успокаивающе.

- Аннабет, - он повернул голову, его тёмные, глубокие глаза изучающе скользнули по её лицу. В них мелькнула тень беспокойства. - Ты бледна. Морфей снова мучил тебя своими видениями?

Девушка отпустила его и скользнула на свой стул, наливая себе чай из стоящего в центре стола фарфорового чайника.

- Гипнос, пап. Морфей - это его сын, - поправила она с лёгкой улыбкой, отводя взгляд. - И да, что-то вроде того. Слишком реалистично. Не хочу сейчас об этом.

- Реалистичные сны - это его специальность, - мрачно пробурчал Нико, не отрываясь от тоста. - Однажды он показал мне, как я тону в Стиксе. Проснулся мокрый и злой.

Аид не отступал, его взгляд был тяжёлым и знающим.

- Иногда видения - это не просто игра ума, Аннабет. Особенно наши. Если тебе что-то нужно...

- Всё, что мне нужно, - перебила она его, но мягко, с той самой улыбкой, что не доставала до глаз, - это чтобы мой великий и ужасный папа подбросил меня до участка. Мы с тобой работаем в одном офисе, ведь так? А у меня там новенькая напарница, нужно помочь с одним делом. Не хочу опаздывать.

Она откусила кусок бекона, делая вид, что полностью поглощена завтраком. Просьба была тактическим ходом - она убивала двух зайцев: избегала дальнейших расспросов и получала возможность побыть в машине с отцом, чьё молчаливое присутствие всегда было ей опорой.

Аид наблюдал за ней ещё мгновение, затем медленно кивнул. Он понимал, когда она не хочет говорить.

- Хорошо. Через пятнадцать минут я выезжаю.

- Я буду готова, - Аннабет отпила чаю, чувствуя, как тёплая жидкость немного разгоняет внутренний холод. За столом воцарилась привычная утренняя тишина, нарушаемая лишь звоном приборов. И в этой обыденности было своё, странное утешение. Мир не рухнул. Завтрак продолжался.