Аспид 18+

– Иди с Богом, Кристи, – усмехнулся мой отец. – И... надеюсь, из этого гнойника в твоем животе все же выйдет дитя, а не трехглазый щенок.

– Сукин сын, – все, что смогла вымолвить я, задыхаясь от слез.
– Она родит ребенка, Джо, не сомневайся, – сказал Гэбриэл. – Красивого, здорового ребенка, который украсит собой этот мир.
– Стаффордское отродье украсит собой этот мир? – расхохотался мой отец. – Уж скорее это сделает личинка мухи.
– Причем здесь Стаффорды? – вскинул бровь Гэбриэл. – Этот ребенок – мой.
Я открыла от изумления рот, едва веря тому, что он пытался для меня сделать.
– Не морочь мне голову, Харт, – проговорил отец. – Моя дочь сбегает к Стаффордам, якшается с ними, а ребенок внезапно будет твой? С чего ты решил, что он твой? Ты хоть пальцем ее тронул?
«Еще как тронул, только вот беда, это не твое собачье дело», – невольно подумала я, багровея от гнева и чувствуя, как вскипает в венах кровь.
Харт только рассмеялся в ответ на реплику отца, глядя на него с хладнокровным предупреждением. Как змей смотрит на того, кого в любую секунду готов придушить. Потом ответил, и в его голосе снова зазвучал резкий шотландский акцент:
– В мире так много вещей, для которых можно использовать свой язык, Джо. Молиться, проповедовать, восхвалять Господа, утешать страждущих, ублажать любимую женщину, наконец. Неужели ты не нашел ему лучшего применения, нежели чем поливать грязью свою родную дочь?
На этих словах моя тетка Шинейд резко вдохнула и испуганно возвела глаза к небу, словно услышала невообразимую непристойность. Все присутствующие на похоронах умолкли, едва веря тому, как Гэбриэл Харт позволил себе говорить с самим Джо МакАлистером. У многих сами собой открылись рты, словно они смотрели на смертельный трюк.
– И раз уж я получил минуту безраздельного внимания, – продолжал Гэбриэл с едкой усмешкой. – Вы все не там ищете врага. Кристи не вступала со Стаффордами в сговор, не плела интриги и не предавала семью. Единственные ее провинности: иной взгляд на религию и желание примирить враждующие кланы, – и за них она уже и так дорого заплатила.
Гэбриэл сжал мою руку, и меня снова переполнила огромная, невыразимая нежность к нему.
– Она сумела околдовать и тебя, Гэбриэл, так? – усмехнулся мой отец. – Чем же? Своей плотью? Своими оленьими очами? Да она использует тебя, лишь бы выжить. Загляни в ее глаза в сумерках – и ты увидишь там чертей. Прислушайся к ее голосу – и ты услышишь шипение аспида.
Я почувствовала, как каменеют все мои мышцы, как лицо заливает жар, как внутри начинает бурлить гнев, тягучий и горький. Гэбриэл прижал меня к себе, а иначе бы я кинулась в бой. Прямо здесь, у еще не зарытой могилы...
– Идем, – шепнул он мне, отступая и увлекая меня за собой. – Идем отсюда.
– Кристи! – Агнес бросилась ко мне через толпу. Никто не успел удержать ее. Она подбежала ко мне и обняла.
Моя малышка, ей было всего десять, но сколько же храбрости было в ее сердце. Быстро, я и слова сказать не успела, она сняла с себя распятие на цепочке и надела его мне на шею.
– Я знаю, что внутри тебя свет! И малыша твоего берегут ангелы! Я с тобой!
Я сжала распятие в кулаке, едва не плача. Хотела вернуть его Агнес, но внезапно все воззрились на меня так пристально, словно я могла сгореть от одного прикосновения к кресту.
– Оставь его, – шепнул мне Гэбриэл, словно читая мои мысли.
Он потрепал Агнес по щечке, обнял ее на прощение и увел меня с кладбища. Мои ноги едва держали меня. Казалось, я вот-вот потеряю сознание. Очень хотелось просто вернуться домой, забраться с постель, обнять Гэбриэла и забыть обо всем, что сказал мне отец перед толпой людей. О том, какому унижению он подверг меня. О том, как никто из членов клана не встал на мою защиту, словно я сама виновата во всем, что со мной произошло...
Судьба приготовила мне еще один маленький удар, когда Гэбриэл сказал мне, что не может вернуться домой вместе со мной. У него возникли какие-то неотложные дела, и он был вынужден остаться в Дублине на несколько дней. Я страшно нуждалась в нем, но была слишком горда, чтобы умолять его ехать домой со мной.
Мы с Сетом вернулись на остров, и я провела остаток дня в своей комнате, пытаясь самостоятельно справиться с шоком. Анджи принесла мне ужин, но я не смогла съесть ни куска. Хотелось просто спрятаться под одеялом, закрыть глаза и забыть обо всем. Вернулись сильная головная боль и головокружение. Я даже позвонила своему врачу, потому что не знала, что делать. Мне не хотелось пить обезболивающее, чтобы не вредить ребенку, но терпеть боль не было сил. Он посоветовал мне принять ванну, успокоительное на травах и поговорить с близким человеком.
Сет и Анджи и так тряслись надо мной весь вечер, я решила не беспокоить их лишний раз. Плакаться Гэбриэлу в трубку о том, как мне паршиво, не позволяла гордость. Поэтому я набрала в ванну теплой воды, выпила валерьянку и, положив ладонь на живот, обратилась к своему ребенку.
Я сказала ему, что страдания нам тоже нужны – для того, чтобы понять, что такое настоящее счастье. Что все, через что мы прошли, однажды покажется незначительным, если не смешным. И что я люблю его, а остальное не имеет большого значения.
Я ощутила легкий спазм в животе и от неожиданности села. Чувство было такое, словно маленькая рыбка ударила головой лед, который сковал реку. Только минуту спустя до меня дошло: мой ребенок впервые шевельнулся. Словно сказал, что теперь слышит меня и отныне я не одна.
* * *
Рейчел позвонила мне тем вечером, спросить, как я. Говорила медленно и неразборчиво, пару раз выругалась и даже разочек сказала слово «черт» (чего я никогда от нее не слышала). До меня не сразу дошло, что она слегка пьяна, чего на моей памяти никогда тоже не случалось. Она не любила алкоголь. Разве что могла позволить себе бокал красного вина по праздникам.
– Я и предположить не могла, что это был он, Кристи, – сказала она. – Честное слово... и теперь не знаю, что делать и как жить с этим... Твой отец – суровый человек, и эта вражда тянется так долго, что любой оброс бы броней и шипами, но как он мог... поступить так с родной дочкой? Я не понимаю. Правда не понимаю...
– Не думай об этом, Рейчел, – сказала я. – Я все равно не буду заявлять на него. Если он отправится за решетку, то в бой со Стаффордами кинутся его братья, а я не знаю, чего от них ждать. Может, они еще более сумасшедшие, чем он. Я просто буду держаться подальше, а ты береги себя и Агнес. Скажи ей, что ее распятие на моей груди... и еще, Рейчел! Мой ребенок сегодня впервые шевельнулся! Ты же знаешь, как это... словно рыбка скользнула под водой.
– Я буду молиться за тебя и ребенка, милая. Твой отец ослеплен ненавистью и не помнит, что Бог велел нам любить и прощать, а не... все это.
– Он дома? С вами все в порядке? – спросила я.
– Он вместе с Агнес уехал на поминальный банкет в ресторан его брата. Они вернутся за полночь. Я была так расстроена, что решила остаться дома и выпить немного вина. Только вот оно меня что-то не берет. Как будто пью воду. Наверно, нужно опрокинуть еще один бокал.
Я улыбнулась, но переубеждать ее не стала. У Рейчел уже вовсю заплетался язык, но, так и быть, я сделала вид, что полностью с ней согласна и, конечно же, надо выпить еще.
* * *
Если все плохо – ложись спать.
Если душат слезы – ложись спать.
Если кажется, что боль сильнее, чем можно вынести, – ложись спать.
Утром отступит боль, утром высохнут слезы, и все, что казалось безнадежным ночью, будет выглядеть иначе при свете дня.
Накануне, после похорон, я чувствовала себя страшно одинокой, отверженной и больной. Хотелось найти кого-то, кто виноват в моих бедах, и выплеснуть на него все, что накопилось на душе. Гэбриэл звонил мне поздно ночью, но я не взяла трубку. Боялась, что буду с ним слишком эмоциональна или резка. А ведь он единственный встал на мою защиту. Дал мне крышу над головой, забрал меня у отца и пожертвовал ради меня отношениями с моей семьей. Это он укреплял ради меня дом, нанимал людей и даже лгал ради меня всему клану. Да, мне хотелось, чтобы вчера он бросил все и был рядом, но я не собиралась становиться между ним и его работой. Не хотела заставлять его выбирать: его дело или я. В конце концов, это оно кормило нас обоих...
В мои планы входило только взять себя в руки, быть сильной и самостоятельно справляться со своим дерьмом.
Утренний свет и чашка кофе развеяли остатки меланхолии. Мы с Анджи приготовили плотный ирландский завтрак для всех обитателей дома, включая телохранителей. Пожарили колбаски, черный мясной пудинг, яйца, бекон и картофельные оладьи. На два часа дня у меня был запланирован прием у врача: анализы и ультразвуковое обследование. Я планировала поехать туда в сопровождении Коннора и Оливера, но Анджи и Сет сказали, что дел у них все равно нет и они тоже составят мне компанию.

Путешествие выдалось веселым. Сет все пел песни. Анджи играла на губной гармошке, которую почему-то возила с собой в бардачке машины. А Коннор и Оливер рассказали, что уже однажды охраняли беременную девушку и впечатлений им хватит до конца жизни.
– Она вам все нервы вымотала, что ли? – рассмеялась я.
– Нет, просто самому дьяволу перешла дорожку. Ее несколько раз пытались убить.
Я сглотнула. Какое дежавю.
– Она выжила? – спросила я.
– Да. Чудом. Но опустим детали, – нервно рассмеялся Оливер.
– Говорят, что если использовать слово «чудо», рассказывая о своих профессиональных достижениях, то можно быстро лишиться работы, – высказался Коннор с абсолютно серьезным лицом, и мы все покатились со смеху.
Вот она, жизнь. Ночью не хочется жить, и кажется, что крах неминуем, но наступает утро, тасует колоду, и внезапно у тебя стрит флеш[6] на руках и улыбка на пол-лица.
Гэбриэл позвонил мне в тот момент, когда в машине все хохотали. В его голосе чувствовалась усталость. Он спросил, как у меня дела, я ответила, что отлично. Он сказал, что задержится в Дублине до самых выходных, но уикенд мы обязательно проведем вместе.
– Сегодня врач скажет мне пол ребенка, как насчет небольшого праздника в субботу? – спросила я. – Приготовим обед, позовем соседей, я объявлю всем, кто у нас родится. Может быть, Рейчел и Агнес тоже смогут приехать. Думаю, будет весело.
– Классная идея, – с теплотой в голосе ответил он. – Я ужасно скучаю по тебе. Прости, что сейчас я не рядом.
– Ничего, я все понимаю, – ответила я, в одно мгновение прощая ему все обиды. – Готовься хорошенько оттянуться в субботу.
– Есть, мэм, – ответил он.
Я слышала по голосу, что он улыбается. Представила, как он стоит на балконе своей дублинской квартиры, приложив телефон к уху. Ветер касается его темных волос, и скупое ноябрьское солнце освещает лицо. Рубашка немного расстегнута, рукава закатаны, обнажая крепкие предплечья, ладонь сжимает перила. Я представила, как его руки будут скользить по моему телу, когда он вернется, как будут сжимать мою грудь. Как он будет следить, за тем, как я раздеваюсь или принимаю душ. Как мы проведем в постели день или два. Как я буду гладить его лицо и целовать каждый раз, когда он будет проходить мимо. Он расскажет мне о своих заботах. Я покажу ему УЗИ-снимки ребенка.
И все будет хорошо.

С утра в субботу лил дождь. Легкий, кроткий и не успевший надоесть. Солнце то и дело выглядывало из-за туч и, убедившись, что всё в порядке, пряталось снова. Сет готовил с самого утра, как одержимый, повязав фартук и закатав рукава, как заправский шеф. Анджи украшала дом розовыми и голубыми шарами. Мне не разрешили даже тесто взбить, поэтому я просто сидела у камина, закинув ноги на журнальный столик, читала всем анекдоты и изображала «покерфейс», когда Анджи пыталась задавать мне наводящие вопросы относительно пола моего ребенка.
Я хотела, чтобы Гэбриэл узнал первым. Ну или хотя бы не позднее всех.
– У тебя сегодня розовый лак на ногтях и розовые носки, что дает мне основания предполагать... – начала было Анджи.
– Даже не пытайся, – рассмеялась я. – Под пытками не скажу.
– Тогда, может, скажешь, какую глазурь использовать для торта, розовую или голубую? – вступил в схватку Сет.
– Зеленую, – хихикала я.
– Зеленую так зеленую, – улыбался Сет. – Чего еще я ожидал от ирландки.
В гости пришли наши соседи. Хьюго – давний приятель Гэбриэла и Анджи, который не так давно перебрался из Дублина сюда на остров и открыл тут свой бар. И новоиспеченные молодожены Бекки и Сейдж, которые решили отпраздновать медовый месяц вдали от цивилизации и сняли дом на соседнем холме. Хьюго принес два ящика ингредиентов для коктейлей и заверил меня, что приготовит для меня такой безалкогольный коктейль, что я всю оставшуюся жизнь ничего другого пить не буду, ха-ха. Бекки была родом из Норвегии и испекла традиционный норвежский фруктовый пирог, один запах которого свел всех с ума. Все пили сидр (все, кроме меня и моих телохранителей), пытались угадать пол моего малыша и завалили меня подарками, которые я вовсе не ожидала.
К полудню на черной ауди с тонированными стеклами приехали Рейчел и Агнес. Моя мачеха была удивительно стильной женщиной: изысканная прическа, дорогие аксессуары, одежда, обманчиво простая и скромная, но стоившая больших денег. Один плащ от Maison Margiela тянул на четырехзначную сумму. Но при всем при этом она была удивительно простой в общении, как бармен или бариста. Видели бы вы, как просто она скинула свой плащ на спинку стула, открыла банку сидра и принялась болтать с моими гостями о работе и жизни на острове.
Агнес носилась по дому, интересуясь буквально всем. Устройством камина, стадиями развития ребенка, рецептом норвежского пирога, расписанием работы переправы. Смешила меня своими рассказами о школе, корейской поп-музыке, которую она украдкой слушала в пансионе с подружками, и планах на следующее лето. Вслух размышляла о том, пользовался ли бы популярностью христианский Диснейленд, если бы кому-то вздумалось открыть такой, и смог ли бы Иисус стать звездой «ТикТока», если бы жил в наши времена. Она задавала необычные, рвущие шаблоны вопросы, которые бы очень не понравились нашему отцу, услышь он их. В ней зрел маленький мыслитель, которому было тесно жить в тех рамках, которые очертила для него религиозная семья. Еще год-два, и как бы в семье не появился еще один изгой...
Не было только одного человека, который был нужен мне в тот вечер, как воздух.
Он так и не смог приехать.
– Кристи, я буду только завтра утром. Не успею до закрытия переправы. Мне очень жаль, – сказал мне Харт по телефону.
Я сглотнула вставший в горле комок. Множество не самых приятный мыслей роилось в голове, но жизнь давно научила меня, что открытая конфронтация никогда не приводит ни к чему хорошему. В конце концов, я ведь носила не его ребенка, так что даже требовать ничего не могла. Мы были двумя людьми, которых судьба швырнула друг другу в момент полного хаоса, которые чувствовали взаимное притяжение и планировали быть вместе так долго, насколько получится. Но, раз уж быть до конца откровенной, мы не были мужем и женой, мы никогда не обсуждали будущее наших отношений, и ребенок, которого я носила, молчаливо свидетельствовал о том, что когда-то я сходила с ума по другому мужчине.
– Конечно, – ровно ответила я. – Увидимся.
– Скажи что-нибудь. Ты злишься? – прямо спросил Харт.
– На что мне злиться? Ты ничего мне не должен. Ни мне, ни тем более ребенку.
– Кто родится?
– Ты бы узнал со всеми, если бы приехал, – ответила я, не в силах сдержать эту маленькую колкость. Она таки просочилась с моего языка, как капля яда из пасти аспида. Я нажала отбой, перевела телефон в беззвучный режим и спрятала его в ящик стола.
Гости уже ждали меня. Анджи вошла на кухню и с тревогой наблюдала за тем, как я пытаюсь справиться с эмоциями. Когда узнала, что Гэбриэл не приедет, обняла меня и попросила не делать поспешных выводов.
– Однажды он не явился на мой день рождения и ничего толком не объяснил. Потом выяснилось, что сломал руку и был не в состоянии сесть за руль. А мне ничего не сказал, чтобы не волновать. Если он не смог, у него есть на то причина.
– Скорей всего, так и есть, но сейчас мне больно. Я так хотела, чтобы он узнал первым, кто у нас родится. Вернее, у меня. Конечно же, у меня. Он не обязан быть частью нашей жизни или помогать мне растить ее. В конце концов, мы друг другу никто. Просто спим вместе и делим проблемы, потому что так всем удобно. Но... Боже, я почему-то возомнила, что мы больше, чем просто любовники. Что мы немного... семья.
– Вы семья, Кристи. И он докажет тебе это. – Анджи обняла меня и добавила: – И ты проговорилась. С дочкой тебя.
* * *
Я не позволила тоске и разочарованию захватить меня. Замела их в уголок и постаралась сделать праздник уютным и радостным. Управлять своим настроением на самом деле не очень сложно. Нужно просто отложить некоторые вещи на потом: грусть – потом, выяснение отношений – потом, неприятные разговоры – потом, последствия – потом.
А сейчас только шутки. Сладкое. Смех. Танцевать под Tones and I. Пытаться произнести «ваше здоровье!» по-норвежски. Заставить гостей лопать шарики и искать маленькую записку, на которой я написала, кого жду. Подливать Рейчел вино, глядя на то, как забавно она пьянеет, танцует, шутит с моими телохранителями. Она была всего на пятнадцать лет старше меня, ей и сорока не исполнилось, она еще не изжила себя и не разучилась веселиться.

Ближе к полуночи гости разошлись по домам. Сет и Анджи уехали в ее дом. Рейчел уснула в комнате для гостей. Агнес я отдала вторую спальню, которая пустовала с тех пор, как я перебралась к Гэбриэлу.
Она пришла ко мне ночью, устроилась под боком, тихо сопя.
– Я скучаю по тебе, Кристи, – прошептала она. – Жаль, что мы не можем видеться чаще.
– Еще как можем. – Я поцеловала ее в макушку.
– Нет. Папа не хочет, чтобы мы общались. Маме пришлось соврать ему, что мы едем в гости к тете Шинейд. Я думаю, что если соврать один раз, то Бог не рассердится. А если много, то да. Поэтому мама не может много врать...
– Не может, – согласилась я. – Но вдруг все однажды изменится? Может быть, папа изменится. Он сильно злился на меня в тот вечер, когда вы вернулись домой после похорон?
– Да. Он поссорился с мамой. Она кричала на него.
– Рейчел кричала на папу? – изумилась я.
– Ужасно. А он на нее... Поэтому мама потом не поехала на поминальный банкет. Если бы не Гэбриэл, папа, наверно, и там устроил бы какой-то скандал, потому что был как не в себе...
– Гэбриэл был на поминальном банкете после похорон? – выдохнула я, привстав на локтях.
– Да, – кивнула Агнес.
– Что он там делал? – спросила я, внезапно охрипнув.
– Что и все делают на поминальном банкете: пил, разговаривал с людьми, курил сигары с папой...
Я поднялась с кровати, чувствуя прилив жара. Мое лицо пылало. Руки тряслись. Дыхание сбилось, словно мне только что врезали в солнечное сплетение.
– Агнес, ты точно все запомнила? Гэбриэл курил с папой сигары?
– Да, – подтвердила она, хмуря лоб.
– А что еще? Может, они ссорились? Может, Гэбриэл кричал на него?
– Нет, они просто курили сигары и спокойно говорили. Как обычно, когда Гэбриэл приходит к нам в дом.
– Гэбриэл до сих пор приходит в наш дом? – Я начала метаться по комнате, но, заметив, что пугаю Агнес, взяла себя в руки и села на кровать.
– Да, – сказала Агнес тише, чем обычно.
– И часто?
– Да. Каждую неделю. Иногда чаще.
– И о чем он говорит с папой? Ты когда-нибудь слышала, о чем они говорят?
– Кажется, папа просит Гэбриэла делать для него разные дела. Потому что Гэбриэл, уходя, говорит папе: «Договорились» или «Я понял».
Я заставила себя глубоко дышать. Вдох. Выдох. Сердце колотило внутри, как бешеное.
– А после поминального банкета ты видела Гэбриэла?
– Да, – сказала Агнес. – Он снова заглядывал к нам. Я спросила, как у тебя дела, и он сказал, что лучше не бывает.
– Спасибо, милая, – прошептала я. – Спасибо, Агнес...
– Ты в порядке? Ты не злишься на меня? – внезапно спросила она, обнимая меня. – Я не хотела тебя расстроить.
– Что ты, дурочка, – ответила я. – Я совсем на тебя не злюсь. Просто... я съела много сладкого, и теперь у меня болит живот.
– Сходи попей воды, – улыбнулась Агнес. – И помолись! Мне это всегда помогает!
– Так и сделаю, – прошептала ей я, поцеловала ее в нос и вышла из комнаты.
Я шла вниз по ступенькам, как пьяная. Медленно и цепляясь за перила. Кружилась голова, и тряслись колени. На кухне горел свет. Коннор не спал, смотрел какое-то кино, время о времени поглядывая на видео расставленных вокруг дома камер. Я прошла мимо, набросила кофту, принялась открывать дверные замки.
– Куда вы, Кристи?
– Мне нужно глотнуть свежего воздуха.
– Слишком поздно. Оставайтесь дома.
Я повернула в двери ключ, распахнула дверь и шагнула за порог. Холодная ноябрьская ночь хлынула на меня водопадом. Я подняла голову и уставилась в небо. Боже, какое же оно огромное. Бессмертное. Бесчувственное. Как бы я хотела быть такой же, как оно. Ничего не чувствовать. Ни о чем не думать. Ни о чем не переживать...
– Кристи. – Коннор в ту же секунду оказался рядом и положил руку мне на плечо. – Как насчет прогулки утром?
– Мне нужен воздух, Коннор, иначе я сойду с ума.
– Что случилось? – нахмурился он.
– Я хочу пройтись, – сказала я, глотая слезы. – Мне нужно что-то сделать, чтобы не двинуться...
Он вздохнул и набросил куртку:
– Хорошо, идемте вместе. Только недолго.
Мы отошли от дома в сторону сада и... меня накрыло. Я упала на колени и разрыдалась. Боль текла наружу вместе со слезами, но внутри ее было так много, что не хватило бы никаких слез.
Коннор поднял меня на руки и понес в дом. Я не могла даже шевельнуться. Внес меня внутрь, посадил у камина, дал мне несколько таблеток и стакан воды. Напомнил, что в доме ребенок и мой плач может ее напугать. Он говорил об Агнес, но я инстинктивно схватилась за живот. Ведь моя нерожденная дочь тоже все слышит. Она слышит и, наверное, тоже волнуется. Я чувствовала внутри ее движения.
– Что произошло? Я могу как-то помочь? – спросил Коннор, присаживаясь передо мной на корточки.
Мне не хотелось ничего говорить, но слова вдруг поперли из меня сами. Словно я наглоталась отравы и теперь могла избавиться от нее только одним способом: высказавшись.
– Мой парень по-прежнему работает на моего отца. После всего, что тот со мной сделал. После того, как он чуть не убил меня. После реанимации и трех недель в больнице. После всех этих оскорблений, которыми мой отец осыпал меня на похоронах. Он во всеуслышание сказал, что моя беременность – это гнойник, из которого родится щенок. И после всего этого Гэбриэл по-прежнему работает на него. И сегодня он не приехал, потому что мой отец, должно быть, подкинул ему работенку...
– Я надеюсь, это недоразумение, – наконец сказал Коннор, снова протягивая мне стакан воды.
– Недоразумение – это моя жизнь, – усмехнулась я. – Что бы я ни делала, куда бы ни шла, жизнь снова и снова швыряет меня лицом в пол, ставит ботинок на спину и давит, давит... Я держалась до сих пор, но сегодня она сломала мне хребет.
– Чтобы ни случилось, это не конец, – заметил Коннор. – Гэбриэл завтра будет тут. Попросите у него объяснений. За каждым поступком стоит некая логика. И прежде, чем включать эмоции, нужно сначала попробовать понять ее.
– Я попытаюсь. Но, откровенно говоря, мне легче будет понять серийного убийцу, чем логику, стоящую за дружбой Харта с моим отцом.
Мне удалось взять себя в руки, но уснуть в ту ночь я так и не смогла. В каком-то маниакальном угаре начала наводить порядок в доме, драить шкафы, стены, пол. Дом был чистым, потому что Анджи помогала мне поддерживать его в порядке и раз в неделю сюда приезжала пара парней из клининговой компании, которые натирали все до блеска. Разве что после вечеринки кое-где остались блестки и серпантин. Но в ту ночь мне приспичило довести дом до стерильной чистоты. Когда не можешь навести порядок в голове, то начинаешь упорядочивать пространство, словно эти вещи каким-то образом взаимосвязаны.
Рейчел и Агнес уехали ранним утром. Мачехе я ни слова не сказала о том, что узнала. Что она могла сделать, в конце концов? Забрать меня с собой в дом отца? Да я бы скорее пошла жить в лес, под мост, в лесную лачугу, чем туда.
Это было утро концентрированной тоски, меланхолии и беззвучной пустоты в голове. Утро холодного кофе, который я сварила, но забыла выпить, и безвкусной пищи. Солнце так и не вышло, утопло в серых облаках, ветер одичалым псом носился по степи, серое ноябрьское небо больше напоминало потолок психушки, чем, собственно, небо.
Шарики в гостиной, наполненные гелием, начали сдуваться и льнуть к полу. Время словно замедлилось: стрелки на часах еле ползли, как отравленные. Хотелось лечь и больше не открывать глаза...
* * *
Гэбриэл приехал к полудню. К тому времени я уже взяла себя в руки и могла говорить, не задыхаясь от слез. Коннор и Оливер тут же ушли «чинить камеру, что смотрит на фасад, потому что пропал сигнал». В доме остались только я, Харт и огромное странное чувство неловкости между нами. Хотя мы еще ни слова не успели сказать друг другу.
Он обнял меня прямо с порога и сказал, что ему очень жаль, что он не смог приехать на праздник. Я стояла в его объятиях, безмолвная, одурманенная. Его близостью, его нежностью, теплотой. Он коснулся губами моего лба и снова попросил простить его. Объяснил, что некий человек, который был источником ценной информации в одном важном расследовании, собирался уехать из страны и только вчера с ним удалось поговорить.
На мгновение мне захотелось просто забыть обо всем, что сказала мне Агнес, вцепиться в Гэбриэла и больше никогда не отпускать. Плевать, почему он делает это – работает на отца. Быть может, ему просто нужны деньги, а нужда – это то, во что людей подло тыкать носом.