Тень Лесных Картин

Как же я был рад, что в тот момент в комнату вбежал мой временный напарник, обеспокоенный странным шумом. Он скрутил Освальда, повалив его на помятый ковер, после чего нацепил на него стальные кандалы. Позже выяснится, что стражник задремал, сидя в коридоре на стуле.

Юноша был помещен под строгий медицинский надзор в изолятор Элдремского лазарета. Он останется там, в тишине и одиночестве, пока лекарь не заметит признаков улучшения. Я пытался убедить лекаря оставить его в лазарете даже после того, как он медленно начнет идти на поправку, ведь невыносимо было наблюдать, как талантливый ум медленно погружается в безумие. Однако, несмотря на мои доводы, доктор остался непреклонен. Его решение было продиктовано переполненностью лазарета, чьи ресурсы были истощены, и вопиющим безразличием короля, отказавшегося выделить средства на столь необходимое расширение. И сам факт того, что парень будет пребывать хоть и в изолированной, но все же в одиночной палате, был своего рода роскошью. С равнодушием на лице и усталостью в голосе он удалился.

Всю ночь, точнее, уже под утро, меня терзали сумбурные мысли. В голове роились образы неведомых сущностей, танцующих в тенях, куда не проникает взгляд, и странных поклонников Оливера, чьи "вкусы" были загадочнее исчезновения их кумира. Предстоящий визит в обитель художника тревожил меня, и я не знал, чего ждать. Моё суеверие, столь несвойственное человеку моего склада ума, проявилось с необычайной силой, и это беспокоило меня.

Вот исправленный текст с учетом стилистических, пунктуационных и грамматических ошибок. Я также постарался сделать его более выразительным и плавным.

К счастью, с первыми лучами рассвета наваждение отступило. Ужасающие образы призрачной твари, казалось, растаяли в свете нового дня, обнажая свою истинную природу: не более чем хитросплетение измученного разума. Юный Освальд, очевидно, оказался слишком восприимчив к зловещей атмосфере и жутким полотнам, что и послужило благодатной почвой для порождения столь причудливой выдумки. Вполне логичным представлялось предположение о возможном воздействии неких дьявольских снадобий или микстур, призванных затуманить рассудок и усилить и без того богатое воображение юноши, заставив его поверить в столь чудовищную явь. Что касалось дыр, вполне возможно, что парень сам мог их себе нанести, либо же он обладал некоторой экзотичной формой кожной болезни.

Как уже упоминалось, моя следующая остановка — поместье в Эльва-Зельвире, приобретённое художником Оливером. Ещё до него это место имело дурную репутацию, слухи о которой распространялись далеко за пределы местных жителей. Мне предстояло выяснить, какой фактор так непрерывно привлекал в его стены эти измученные творческие души.

Начать стоило бы с дела Адриана Блэквуда, первого известного поселенца в этом мрачном обиталище. Этот пожилой мужчина обрел популярность лишь на склоне лет, и то благодаря связям своего сына. Именно сын сумел представить его творчество самому феодалу Берселиска. Правителю особенно пришлась по вкусу работа Адриана под названием «Великий Герб», которую впоследствии не один ремесленник тщетно пытался повторить.

Деньги и слава обрушились на Адриана совершенно неожиданно. Не зная, что делать с таким богатством, он немедленно пустился в неразумное расточительство. Роскошная одежда, дорогая мебель и прочие излишества стали его первыми приобретениями. Затем, поддавшись импульсу, он выкупил старинный особняк в Эльва-Зельвире и переехал туда со всей семьей, позже оборудовав целый этаж под нужды его творчества. Его новообретённое состояние, пришедшее так поздно в жизни, стало для него не благословением, а скорее искушением, толкнувшим его на путь необдуманных, тщетных трат. Казалось, он пытался наверстать упущенное, компенсируя годы без известности мгновенным и показным благополучием.

Не успев ступить на порог, он уже трубил о создании невиданного шедевра, который, по его заверениям, не только затмит все его прошлые творения, но и бросит вызов самому мирозданию. Ибо цвета, которые он жаждал запечатлеть в своей мозаике, доселе были сокрыты от взора искушённого мира.

Год за годом эхо некогда прославленного шедевра стихало, пока не затерялось в забвении. Примерно через два с половиной года Адриана Блэквуда нашли мёртвым в его собственном поместье. К тому времени его налоговая задолженность возросла до астрономической суммы. Налоговые сборщики, очень обеспокоенные этим случаем, отправились к его дому, дабы вежливо выбить из него долги. Каково же было их потрясение, когда они обнаружили Адриана не в кресле или на полу, а превращённым в жуткую настенную мозаику. Его плоть была аккуратно, почти художественно, расчленена и прикреплена к стене, словно частицы какого-то ужасного, гротескного пазла. Засохшая кровь, ставшая почти чёрной, образовывала причудливые узоры, обрамляя каждый фрагмент его тела. Важен также тот факт, что семью, состоящую из его жены и двух дочерей, которая проживала вместе с ним в том доме, так и не нашли. Только сын, который после громкой славы своего отца отрёкся от него вследствие ссоры, остался в живых, так как не проживал там.

Позже дом был изъят за долги вместе со всеми найденными там произведениями, а позже продан с аукциона следующему его владельцу.

Также следовало бы упомянуть дело Мартина Рема, которое, вероятно, и повлекло за собой поиски правды среди приключенцев. Благодаря этим поискам были обнародованы истории этого дома, что до этого скрывались в пыльных архивах. Оно прогремело слухами по всей Аргонии, как бы тщательно его ни пытались скрыть. Хоть я и не располагал чёткой информацией — все подробности были скрыты, а из доступных источников оставались лишь тихие шептания забулдыг, пытавшихся напугать своими россказнями сонных барменов по ночам, — основная суть везде оставалась одинаковой.

Мартин Рем, скульптор, чьи работы отличались удивительной реалистичностью и пронзительной меланхолией, прибыл в поместье после череды успешных выставок. Его мрачные, но величественные статуи, что возвеличивали человеческую натуру, покоряли сердца критиков. Он был известен тем, что высекал свои фигуры из самых твёрдых и неприступных пород, а его любимым материалом был базальт – камень, который он называл "застывшим величием". Мартин часто говорил, что в каждом камне живёт душа, которую нужно освободить, и что его задача – лишь убрать лишнее. Мартина, как и главного на сей день исчезнувшего, объединяло затворничество.

Спустя четыре недели после переезда в злополучный дом Мартина нашли мёртвым. Его родственники, обеспокоенные прекращением телеграмм, отправили старшего брата проверить его. Брат и обнаружил тело. Позднее, при вскрытии, выяснилось, что Мартин умер от разрыва желудочных тканей, вызванного обильным скоплением сырой глины в пищеводе.

Такая правда звучит как история тёмного романа, и я не возьмусь разубеждать тех, кто считает это слухами. В конце концов, даже мне, несмотря на мою службу в Элдримской гвардии, часто не хватает всех ответов, при условии, что ты не имеешь прямого отношения к делу, поскольку многие дела часто пытаются скрыть в пыльных частных архивах, возможно, чтобы приключенцы не совали свои пальцы в осиные улья. Поэтому не остаётся ничего иного, кроме как воссоздавать произошедшее, опираясь на тщательно отобранные слухи.

И теперь, после всех слухов и историй, что ходили вокруг кровавого поместья, после всех басен, которыми каждую ночь перебрасывались стражи Элдрима, мне предстояло наведаться в мрачную обитель и выяснить, что же так безустанно тянуло эти творческие души в пасть тихого и одновременно гремящего ужаса.

Тихая, уединённая местность неподалёку от Эльва-Зельвира. Внизу, под сенью горы, на ровной зелёной поляне возвышался шикарный трёхэтажный особняк. Левая его сторона, утопающая в изумрудной листве дикого винограда, дарила ощущение природной свежести и мягкости. Тяжёлое грозовое небо, надвигавшееся со стороны близлежащего леса, удивительным образом не вызывало беспокойства, а скорее навевало чувство умиротворения. Но несмотря на это, чувство запустения доносилось до меня из глубин особняка, подобно тихой мелодии скрипки.

 Против воли я представил, как, сидя в уютном кресле у камина внутри этого дома, погружаюсь в шелест страниц любимой книги, смакуя ароматное вино из бокала. За окном слышно, как крупные капли дождя с тихим шелестом перетекают с листа на лист дикого винограда, а вдалеке доносятся приглушенные звуки надвигающейся грозы.

Но вернемся к важному. Принимая во внимание результаты последнего допроса и потенциальную причастность к делу различных лиц, меня сопровождали двое стражников: Элис, который присутствовал на допросе Освальда, и картавый Герман, что только недавно стал полноценным стражником.

Мы вошли в прихожую и сразу же отметили явные следы запустения. Толстые слои пыли покрывали поверхности, а в углах висела паутина. Большая часть мебели была скрыта под плотными чехлами. Особенно бросалось в глаза обилие нетронутых продуктов, объединенных зловещей чертой – буйным ростом разнообразной плесени, которые, казалось, сражались между собой. Общее состояние дома говорило о том, что если кто-то и обитал здесь, то это было явно не в диапазоне последних 30 дней.

Убедившись, что лишь наши шаги нарушают могильную тишину, царившую за стенами этого жилища, мы приступили к обыску. Мой многолетний опыт подсказывал необходимость методичного подхода, и я начал тщательный осмотр сверху вниз – от чердака до подвала, в то время как мои спутники принялись осматривать те комнаты, до которых я еще не дошел. Чердак оказался слишком низким, что бы там можно было удобно перемещаться, но при достаточном освещении его осмотр занял всего пару минут. Главной проблемой было огромное количество пыли, которая, казалось, копилась годами в этом затхлом доме, придавая ему особенно унылый вид.

 А вот третий этаж предстал передо мной как просторная, пустая мастерская. Две боковые украшали высокие панорамные окна, к моему удивлению, без ставен, а к фасаду дома примыкал широкий балкон, на который вели целых две стеклянные двери. Это обеспечивало удивительную яркость даже в самый мрачный день. Что касалось вида из этих самых окон и балкона, то если бы не погода, я с удовольствием простоял тут часами любуясь зелеными кронами деревьев и далекой зеркально чистой рекой. Дальше я спустился на третий этаж.

Коридор, прямой и длинный, имел три двери справа и две слева, а в его конце — дверь на балкон третьего этажа. От лестницы я увидел странную вещь: две ближайшие ко мне двери — слева и справа — были открыты, остальные закрыты. Левая дверь вела в спальню, где на незаправленной кровати лежала разбросанная из шкафа одежда Оливера. Хоть осмотр казался логичным, внутреннее чувство подтолкнуло меня сначала проверить все открытые комнаты на этаже.

Я вошел в параллельную комнату и обнаружил, что она переоборудована под художественную мастерскую. В ней находились два книжных шкафа, письменный стол и пара мольбертов. У входа стоял Герман, его взгляд был устремлен куда-то в сторону книжных шкафов. Его глаза казались водянистыми и даже в какой-то мере шокированными. На его шее висел кулон. На тонкой белой нити покоился искусственный минерал янтарного цвета, от которого исходило легкое, едва ощутимое тепло. Этот амулет был обычной частью экипировки Элдримской стражи. Солнце, еле-еле пробивающееся сквозь тяжелые, мрачные тучи, вдруг отразилось от этого камня, и яркая вспышка слегка ослепила меня. Возможно, именно из-за этого я тогда допустил свою первую ошибку, но даже после того, как осознал ее, совершенно не придал этому никакого значения.

Отвернувшись от яркого света, я перевёл взгляд в ту сторону, куда смотрел страж. Моё внимание тут же привлекла книжная полка, ломящаяся от обилия книг. Такой элемент без сомнения мог бы стать ключом к нашему расследованию. Понимание типа мышления пропавшей личности помогло бы значительно сузить круг догадок о том, где стоит проводить поиски. Но все таки не это же могло вызвать у моего спутника такое беспокойство, не так ли?

Глаза выискивали недолго. Чуть левее полки, на стене, висело нечто, прикрытое тёмно-пурпурным полотном — судя по всему, картина. Я захотел подойти и снять вуаль, но вдруг осознал причину, по которой мой коллега не мог сдвинуться с места.

Это странное чувство, будто я небрежно тяну свою руку в тёмную бездну. Я начал понимать, что совершенно не представляю, что именно находится передо мной. Я забыл, по какой вообще причине посчитал, что то, что находится под простынёй, является картиной.

В оцепенении, из которого меня вырвал крик моего второго спутника с первого этажа: "Фу, ну и смрад, мля!" Мы спустились вниз, и едва войдя на кухню, я ощутил себя на месте преступления девять лет назад, когда ещё, будучи обычным кадетом, в одиночку вышел на проверку жалоб юной девушки на невыносимый запах из соседнего дома. Тогда оказалось, что её сосед, упав с лестницы, сломал себе шею и под влиянием летней духоты быстро привлёк к себе крыс.

Стоя на кухне, нам втроём казалось, что где-то под полом разлагалось крупное животное или что-то ещё хуже. Голова начинала кружиться от этого смрада, и я инстинктивно прикрыл нос локтем. "Это из подвала так прёт, возможно, там наш жмур и спит", — сказал Элис, а после оба моих спутника выразили красочное недовольство касательно данной ситуации, в то время как мы все пытались спуститься вниз. Запах исходил от груды картин, приставленных к стене подвала. Судя по изображениям, это были те самые работы со злополучной выставки. Вонь была такой невыносимой, что казалось, будто разлагающиеся тела животных и людей на полотнах были реальными. Стоило закрыть глаза, как перед мысленным взором представала гора трупов, с которой стекает мерзкий ихор и тёмная кровь, в жилах которых копошатся личинки, а кости поблёскивают в свете наших фонарей.

Но как бы ни хотелось, брать это в руки, нам всё же пришлось пересилить себя и забрать ту груду плоской гнили, предварительно замотав её в восемь плотных простыней. Благо, в доме их было навалом. После этого мы отнесли всё на повозку.

Мы вернулись в дом, чтобы закончить осмотр, но, как и ожидалось, ничего примечательного так и не нашли. Немного раздосадованный, я направился в рабочий кабинет Оливера, чтобы осмотреть книжные полки. На них, впрочем, не оказалось ничего, кроме лёгких романов, а редкие свитки были просто документами об оплате счетов, различной документацией по организации выставок и коллекциями набросков, которые, похоже, ему не захотелось выбрасывать.

Я почти забыл о картине, что висела в той же комнате. Но один из стражников в диалоге, упомянув её, тем самым напомнил мне о ней. Взявшись за неё, я вновь почувствовал то же неприятное предчувствие. Однако, преодолев себя, я резко потянул картину вниз, крепко вцепившись в ткань, висевшую на ней, чтобы она не выскользнула. Внезапный, лёгкий шлепок чего-то, упавшего на пол, заставил меня вздрогнуть. Это была небольшая, не толстая книга в кожаной обложке, обмотанная чем-то, напоминающим старый, истёртый бинт. Видимо, она была подвешена за бинт, на том же крюке, что и картина, и просто сорвалась в момент моего рывка. Уже сидя в карете, я принялся за её осмотр. Размотав бинты, я увидел пару небольших листков, выступающих из самой книги, которые, судя по всему, не были её частью. Я медленно раскрыл книгу и прочитал пару страниц, написанных невероятно нетипичным почерком, я понял, что эти записи были дневником самого Оливера.

Этот факт будто что-то зацепил внутри меня, заставив поднять глаза на то, что я ранее просто забывал рассмотреть. Полностью погрузившись в поиски внутри дома художника, я совершенно забыл о недавних событиях, о всех своих рассуждениях и о картине — карте событий, которая в итоге вырисовывалась. Сейчас же, перебирая все моменты, произошедшие за последние три дня, моё отношение к этому делу менялось с каждым новым элементом в этой цепочке событий. А эта книга в моих руках выступала не просто уликой, а ключом к тому безумию, в которое погрузился Оливер в своих изысканиях.

Мое душевное состояние в тот момент было далеко не спокойным, и казалось, что я могу пуститься в необдуманные бредовые теории, которые даже после осознания того насколько они были не возможными, могли повлиять на ход расследования. И потому, как бы меня не манила интрига, я всё же решил отложить её чтение до тех пор, пока не окажусь в своём кабинете.