Тень Лесных Картин

Описание выставки мне любезно предоставил Освальд, юный художник и близкий друг пропавшего. Я прибыл к его дому вместе с стражником Элис, мужчина средних лет с суровым лицом. Когда мы постучали в дверь свидетеля, владелец дома с осторожностью открыл дверь и узнав о цели нашего визита, пригласил нас внутрь. При первой встрече я по ошибке принял его за девушку из-за длинных волос и юного лица. Меня также удивило, что в свои девятнадцать лет он уже был известным в Элдримских кругах ценителей искусства, литературным и художественным критиком. Но, судя по его собственным работам, его живопись вряд ли когда-нибудь смогла бы сравниться с его статьями.

 Мы поднялись в уютную гостиную на втором этаже. В углу комнаты стоял деревянный письменный стол, освещенный мягким закатным солнцем. У противоположной стены разместились книжные полки, привлекшие внимание моего напарника. В центре комнаты лежал багровый ковер из плотной ткани с узорами, которые явно выдавали что тот был привезенный из жаркого Берслиска, а на нем же стояло два мягких кожаных кресла. Медленно и ровно тикали часы на бледно красной стене.

Как только Освальд начал свой рассказ, Элис, следуя протоколу, деликатно вышел из комнаты. Он объяснил, что его присутствие как обычного стражника может сковывать свидетеля и что он подождёт в коридоре. Я беспокоился, не сочтёт ли Освальд этот поступок невежливым, но, похоже, свидетель даже не заметил ухода стражника и продолжал свой рассказ.

Когда юноша закончил ту часть, где он описывал картины на выставке, он медленно и немного нервно встал со своего кресла. Неспешно приблизившись к окну, он распахнул верхнюю форточку, впуская свежее дыхание весны. Затем, подойдя к столу, он глотнул некий отвар, наполнявший комнату ромашковым ароматом, и продолжил свой рассказ.

«Господин Роланд, если позволите, я не хотел бы продолжать углубляться в описание образов, которые я увидел на тех картинах. Каждое из этих произведений словно выжжено грубыми линиями на коре моего сознания, и я до сих пор вижу эти чудовищные сцены в своих кошмарах». – Он дрожащими руками опустил кружку обратно на стол. – «Я лишь хочу сказать, что мой друг обладал необыкновенным даром: он создавал не просто картины, а целые миры внутри своих произведений. По одному лишь образу прохожего можно было представить целую историю. Возможно, вы знаете его картину "Летние Пучины", которая, вероятно, и принесла ему первую волну популярности.

Ночной пляж и море, простирающееся до самого края мира, окутаны нежным сумраком. За горизонтом скрывался беспощадный, холодный Элдрим, его порт манил далёкими мерцающими огнями. Они отражались в лунной дорожке, вибрирующей лентой скользившей по спокойной поверхности моря. Влажный, прохладный песок хранил недавние следы приливных волн. Невольно возникал ассоциативный ряд: воздух наполнял пьянящий аромат морской соли и душистых ночных цветов.

Эта идиллия внезапно нарушилась. По небу скользнула тень – жутко реалистичное, застывшее изображение летнего духа. Оно было настолько достоверным и живым, будто художник писал его с натуры, запечатлев мимолётное мгновение и вдохнув в него жизнь.

Представьте образы и миры, что передавали картины на той выставке. Иногда, вглядываясь в эти жуткие произведения, я чувствовал лёгкое дуновение ветерка, приносящее душный, сладковатый, тошнотворный запах. Но что действительно потрясло меня – это люди, восхищавшиеся творчеством Оливера. Они не стеснялись подойти и выразить своё восхищение лично». Освальд умолк, словно пытаясь сдержать воспоминания, изо всех сил стараясь похоронить их в глубине души.

Последние слова друга пропавшего творца отразились в моем сознании резким грохотом, ибо в связи с последними событиями я начинал понимать, какую сумасшедшую секту он собрал вокруг своих картин. И теперь, их отчаянные поиски своего пропавшего любимца обретали новый, жуткий, нечеловеческий смысл.

«Кто-нибудь из толпы вам запомнился? Может, был фанат, который чем-то выделялся?» – спросил я.

«Нет, все обычные, знакомые лица» – Освальд отрицательно покачал головой. Голос его звучал отстранённо, словно лица людей на той выставке были последним, что он запомнил.

«Вы что то еще запомнили, может что то странное было в поведение Оливера?»

Мой вопрос, казалось, задел его за живое. Лицо собеседника помрачнело, словно я нечаянно прикоснулся к кровоточащей ране, которую он старательно скрывал. В его глазах мелькнуло волнение, будто мои слова пробудили болезненные воспоминания, которые он отчаянно пытался подавить. Мне следовало остановиться, увидев его дискомфорт, но я, к сожалению, поставил своё любопытство выше его душевного равновесия. И я до сих пор корю себя за это. Но он все таки решил продолжить.

«Вся выставка нагоняла на меня жуть и как только моему, так сказать терпению пришел конец, я собрался покинуть то мероприятия, но меня остановила рука Оливера которая мягко легла на мое плече, его взгляд, которым он смотрел мне в глаза, был чем то средним между беспокойством и возможно возмущением, или же то вообще была одна из степеней безразличия, сказать точно не осмелюсь. Он буднично обратился ко мне по имени, словно мы расстались вчера, без долгих прелюдий и расспросов, которыми обычно обмениваются старые друзья, как будто тех трех месяцев и не было. Первое что он спросил было: "Ну, и как тебе выставка?" Я хотел обрушить на него гневный шквал слов, высказать все, что думаю об этих богомерзких образах, вызывающих лишь тоску и отвращение. Но его лицо... эти черты, эти морщины на молодом лице... они вызывали во мне искреннее ощущение зловещей долины. Словно из его водянистых глаз на меня смотрело нечто звериное. Словно то была маска нарисованная в том же потоке безумия что и остальные картины, словно те три месяца которые мы не виделись он ни разу не погружался в объятия сна, чем и было вызвано то безумие, которым дышали его произведения.

Я застыл пытаясь произнести хоть что то. Слова метались в голове, а с каждой секундой мне хотелось донести до него что то другое и я не мог собраться что бы наконец осознать с чего мне стоило бы начать. Но моему другу видимо не нужно было моего ответа что бы понять мое настроение касаясь того события, все то время пока я стоял с него не сходило то выражение лица, в которое, чем дольше я вглядывался, тем больше казалось, что он тает, как восковая маска.

Его лицо мгновенно преобразилось, расцветая миловидной улыбкой. Эта резкая перемена была несколько неожиданной, но в то же время, его прежнее, суровое и безжизненное выражение лица, внезапно вызвало волну ностальгии и умиротворения. И тогда он сказал мне: "Понимаю твое легкое разочарование увиденным, особенно учитывая твой утонченный вкус, дарованный самой Хыкой. Вероятно, мне следовало сразу показать тебе истинную моей коллекции, а не заставлять тебя жрать этот овес, предназначенным только для этих свиней. Пошли, я покажу тебе нечто особенное." Я двинулся следом, минуя белые коридоры, чьи стены были словно измазаны мерзостью, воплощенной в картинах. Я изо всех сил старался не смотреть в их сторону, но когда моя воля все же не выдерживала и я мельком позволял себе скользнуть взглядом в их сторону, и от одного их вида меня охватывало холодное содрогание.

Мы подошли к деревянной двери, которая была на удивление очень низкой. Оливер открыл дверь и та с приятным тихим звуком смазанных петлей открылась. Он пропустил меня внутрь первым и я настороженно огляделся. Вопреки мрачным ожиданиям, кабинет, где он готовил свои творения к предстоящему событию, не была залита багровыми тонами и не пестрела зловещими пятнами. К счастью, я не увидел и музу, вдохновлявшую его на столь пугающие образы. Предо мной предстала вполне обычная комната: в дальнем углу, напротив окна, стоял стол, к которому был придвинут стул. На стуле небрежно лежал фартук, испачканный свежей краской – в основном, тёмно-зелёной и чёрной. Точно такие же размазанные пятна, едва заметные, я видел на его руках, когда мы шли сюда. Тут и там весь пол комнаты усеивали смятые и разорванные листы бумаги, на которых едва угадывались наброски, которые мне не удосужилось разобрать. Я невольно задумался о судьбе деревьев, ставших сырьем для этой бумажной метели. Их количеству не уступало большое количество тюбиков лежащее на том самом столе, некоторые из них были выдавлены до суха, так как будто Оливер жалел каждую каплю, а другие были только начаты. Мне и говорить не стоит об обилие пятен краски, рассыпанных повсюду, которые бросались в глаза даже при беглом осмотре. В отличие от крупных пятен на фартуке, эти были мельче и разноцветнее, образуя пёструю мозаику на полу. Особенно выделялся белый цвет, который, смешиваясь с другими цветами, создавал причудливые разводы.

Словно застигнутый врасплох, Оливер начал не спешно убираться, складывая тюбики и ранее мною не замеченные грязные кисти в ящики стола. При этом он непрерывно расспрашивал меня о самочувствии и последних новостях которые происходили в моей жизни. Не скрою, такое внимание мне льстило, и в непринужденной беседе я совсем расслабился, позабыв о том, что происходит в галерее.»

Освальд, словно вырвавшись из плена тягостных воспоминаний, медленно отошел от стола и с измученным вздохом опустился обратно в кресло, согнувшись он опустил голову на свою кисть, взгляд его был устремлен куда то в сторону пола. Видимо чем дальше он заходил в глубь своего сознания, тем больше те воспоминания приносили порчи в его рассудок.

«Но спешу вас обрадовать, господин следователь, в том диалоге и я кое-что узнал». В его тоне прозвучал почти незаметный маниакальный смешок, который обычно испускают душевнобольные, когда погружаются в мир своих бредней, и я невольно напрягся, опасаясь неожиданных действий с его стороны. «Он рассказал мне, что во время своего отшельничества встретил личность, которая позволила ему поднять свои способности на невиданный ранее уровень, недоступный ни одному жителю Аргонии. И те картины, которые я видел ранее, — всего лишь наброски того, что он может сотворить своей кистью. Эта выставка никогда бы не состоялась, если бы, по его словам, в прошлый раз некоторые "ценители" не обмолвились фразой о том, что его картины, судя по двум последним выставкам, "деградируют". Невозможно передать, как Оливер был взбешен тогда. Его челюсть ходила ходуном, когда он рассказывал об этом. Именно эти слова стали отправной точкой для его отъезда, во время которого он полностью отрезал себя от привычного круга общения. И теперь, с помощью тех самых "деградирующих" картин, он хотел показать этим, по его словам, "свиньям", что такое настоящее искусство, выставив лишь наброски своих работ, хотя сам понимал, что мог представить нечто гораздо более впечатляющее и не достойное глаза обычного обывателя».

С каждым новым словом дрожь в руках Освальда усиливалась. В один момент он начал чесать щеку, с которой начали отшелушиваться слои... краски? Быть может, это был какой-то макияж, но сказать точно я не мог, ибо не был силён в подобных вещах. Со временем, когда толстый слой этой субстанции стёрся с его лица, я заметил, что щека была покрыта мелкими, неглубокими отверстиями, словно оставленными иглой крупного шприца, наподобие тех, что часто используют алхимики. Я невольно замялся в кресле, пытаясь максимально отдалиться от него, насколько это было возможно, опасаясь, что эти отверстия могли быть проявлением некоего заболевания.

Вскоре он прекратил это действие и той же рукой схватился за колено, в то время как его свободная рука с такой силой сжимала подлокотник кресла, что казалось, будто обивка вот-вот лопнет. «И тогда он сказал, что часть картины, в которой он выплеснул свой полный потенциал, почти готова. Он изо всех сил пытался её закончить перед выставкой, чтобы показать особенным зрителям, но не успел. Однако, по его словам, я единственный, кто способен увидеть потенциал уже завершённой части.

И тут, словно сквозь пелену кошмарного сна, предо мной предстала часть интерьера, доселе не замеченная: посреди комнаты возвышался мольберт, увенчанный холстом, сокрытым саваном белого полотна. Невозможно передать то леденящее чувство, когда я осознал, что эта зловещая конструкция стояла здесь всё это время. Однако не само её присутствие привлекло моё внимание, а то, что скрывалось за этой завесой. Сквозь плотную, тяжёлую ткань я ощущал незримое присутствие, пристальный взгляд, пронизывающий меня насквозь. Этот взгляд имел что то общее с взглядом Оливера, когда он преградил мне путь у порога, но сейчас он приобретал иную перспективу. И лишь тонкая ткань отделяла меня от того, что скрывалось в тенях того леса, что и свели Оливера с ума». Лицо Освальда исказилось, превратившись в маску измученного безумия. Луна, вставшая на смену закатному солнцу, залила эту сцену мертвенно-бледным светом. Он опустил голову, словно пытаясь спрятать своё безумие, и вцепился в виски, будто стремясь заглушить внутренний хаос. Обеспокоенный, я вскочил с кресла и приблизился к нему справа, но в спешке не заметил, как отодвинул кресло, смяв ковёр. Споткнувшись о складку, я рухнул на пол, беспомощно наблюдая, как слова моего свидетеля превращаются в бессвязный бред.

«Я хотел, я мог его остановить, от того что бы он снял эту вуаль, но я не успел, а он как будто не видел, или не хотел видеть.» – говорил рассказчик пока его глаза слезились и ходили ходуном из стороны в сторону, будто искали что-то.

«Прошу, Освальд, успокойтесь. Вы вне себя.» – сказал я, пытаясь медленно подняться с пола, осознавая, насколько нелепым является мое положение. В глубине души я понимал, что что бы я ни сказал, что бы я ни сделал, я бы не смог остановить это безумие, которое трещинами начинало покрывать парня.

«Когда полотно рухнуло на пол, мир вокруг меня словно погрузился в густой, непроницаемый мрак. Я не мог ничего разглядеть, но нутром чувствовал: то, что ждало во мраке холста, теперь стояло прямо передо мной, затаив дыхание. Я не видел его, но знал, что оно здесь. Оно приближалось. Я ощущал смрад, исходящий из его широкого подобия рта, который вместе с душным влажным паром выходил из него. Я слышал, как на деревянный пол шлёпаются ошмётки его гниющей плоти, почерневшей от времени, проведённого в том проклятом лесу, в ожидании того, кто сможет её разглядеть. С каждым его шагом по комнате эхом разносился хлюпающий звук его гнилых стоп. А этот запах... ЭТОТ ЗАПАХ! Он проник в мои лёгкие, лишая меня воздуха, заменяя его собой. Я чувствовал, как мой желудок гниёт изнутри, как от него отваливаются куски, падая в бурлящую кислоту пищеварительного тракта. А потом оно прикоснулось к моей щеке. Мерзкая липкая конечность небрежно и резко легла на моё лицо. Всё происходило как в кошмарном сне, медленно и мучительно. Я попытался дать отпор, но моя рука, прикоснувшись к туловищу этого нечто, погрузилась в гнилую, влажную, слизкую ткань, как будто я соприкоснулся с болотной тиной. Мой крик затих, не вырвавшись наружу, и в груди сжалось от нехватки воздуха. Вдруг, словно удар, я почувствовал, как в щеку вонзаются сотни тончайших игл, и боль растекается по лицу, обжигая, словно яд, заражая болью сначала мою голову, а потом и хребет». — Безумно уже начинал кричать Освальд.

Я уже встал с ковра, чтобы отдалиться к входной двери, как внезапно молодой парень бросился ко мне и схватился за воротник моего пиджака.

«Комендант галереи обнаружил меня в подсобке Оливера, когда я кричал уже после закрытия, обезумев от боли. Он счёл меня сумасшедшим, выслушав мою сбивчивую историю. Но это правда! Вы же видите?!» Он рванулся ко мне, голос срывался на крик. «Вы видите эти дыры у меня на щеке?! Я вижу их каждое утро в зеркале и чувствую, как там что-то жрёт меня изнутри, словно стая трупных мух!» Говоря это, слёзы текли по его лицу. Я попытался оттолкнуть его, но он впился в меня мёртвой хваткой. «Почему он это сделал!? Вы же детектив, скажите мне, почему!? Неужели всё это время он настолько ненавидел меня!?» — Кричал Освальд мне в лицо.