Границы крови

Каждый день сливался с предыдущим. Съёмки, примерки, бесконечная подготовка к показу. Я механически вставала по утрам, принимала душ, ехала на площадку и возвращалась домой с ощущением, что моя жизнь крутится по кругу, из которого нет выхода.

А по ночам... по ночам приходило прошлое. Оно не стучало — просто врывалось в мои сны, в моё сознание, в мою кожу. Я просыпалась в холодном поту, задыхаясь, с бешено колотящимся сердцем и с единственным желанием — забыть. Но забыть не получалось.

Я была выжата. Морально. Физически. Эмоционально.

Единственное, что приносило облегчение — это тишина со стороны Данте. Он перестал задаривать меня подарками. Больше не было этих раздражающих букетов, безликих коробочек, открыток с бессмысленными фразами. Я впервые за долгое время почувствовала глоток свободы. Небольшой, но всё же настоящий.

И, наверное, за это я была ему благодарна. Хотя бы за тишину.

Возможно, я начинала ему немного доверять.
Возможно... но я не была в этом уверена.

В ту ночь я снова оказалась в том проклятом сне.

Я бежала по лесу. Ночной, густой, влажный воздух обжигал лёгкие, а ветви хлестали по лицу. Я не оборачивалась. Только бежала. Сквозь страх, сквозь панические удары сердца, сквозь слёзы, которые обжигали щёки. Я знала, что если остановлюсь — всё повторится.

Я боялась. Я знала, что они снова причинят мне боль.
Эти прикосновения... чужие, грубые, грязные. Я до сих пор ощущаю их, несмотря на прошедшие годы.
Они трогали меня. Там, где нельзя. Где не имели права.

Они насиловали меня.

По приказу моей матери.

Я молила её остановить это. Я плакала, умоляла. Говорила, что мне больно. Кричала, что не могу. Что не хочу.
Но она не слушала.
Она лишь стояла в стороне и холодно наблюдала. Уверенная в том, что всё делает правильно. Уверенная, что это сломает меня, сделает послушной. Такой, какой ей хотелось меня видеть.

Я проснулась с криком.
Моё тело дрожало, по коже прошёл холод. Я резко вскочила с кровати и почти бегом направилась в ванную.

Душ. Только душ.

Вода текла по коже, обжигала горячими струями. Я пыталась смыть с себя это. Хотя бы на уровне ощущения. Хоть на секунду.
Но не получалось.
Прошло четыре года. Четыре.
А я до сих пор чувствовала себя грязной.
До сих пор ощущала, как их руки скользят по моему телу.
До сих пор слышала их смех, пока они по очереди ломали меня.

Я не могла забыть. Не могла простить.

Слёзы стекали по лицу и смешивались с водой. Я позволила себе плакать. В этот раз — не во сне.
Настоящие слёзы. За ту девочку, которая кричала, но которую никто не услышал.
Я ненавидела свою мать.

Ненавидела за то, что она смотрела на всё это и даже не моргнула. За то, что считала это «воспитанием». За то, что дала команду.
Она — не просто жестокая. Она — чудовище. Самая отвратительная женщина, которую можно представить.

Я стояла под душем, пока не онемели пальцы. Потом, всё же заставив себя двигаться, вышла и завернулась в полотенце. Мне предстоял очередной съёмочный день.

Через пару часов я была уже в раздевалке. Макияж закончен, причёска готова. Новая модель платья сидела на мне безупречно.
Я смотрела на своё отражение в зеркале. Лицо без эмоций. Идеальные стрелки, подчёркнутые скулы.
Совершенство. Образ.

Но это была не я.

Это была та, которую от меня требовали. Та, которой хотела меня видеть мать.
Холодная, неприступная, сильная.
Я глубоко вдохнула, вспоминая голос отца. Он всегда говорил:
«У тебя всё получится, принцесса. Ты можешь справиться с чем угодно».

Я повторила эти слова мысленно.
— У меня всё получится, — прошептала я. — Всё пройдёт гладко. Без эмоций. Только красивая походка. Только контроль.

И я вышла из раздевалки, оставив за дверью всё — кроме своего образа.

Я вышла на подиум с каменным выражением лица. Ни тени эмоций. Ни намёка на волнение. Мои шаги были отточены до автоматизма, словно я — не человек, а идеальный механизм, созданный для демонстрации чужих ожиданий. Холодный взгляд, сдержанная осанка, ровная походка. Я знала, как нужно идти. Знала, как смотреть, куда ставить ногу, как держать плечи. Всё это стало частью меня. Необратимо.

Вспышки фотоаппаратов ослепляли, но я даже не моргнула. Они ловили каждое моё движение, каждый изгиб тела, каждый поворот головы. Но настоящую меня никто не видел. Никто и не должен был видеть.

В первом ряду, в центре, как всегда, сидела она — моя мать. Холодная, непоколебимая, с тем же выражением лица, с каким наблюдала за мной всё детство. А рядом с ней — Данте. Его взгляд прожигал меня даже через десятки метров. Я чувствовала это. Он не моргнул ни разу, пока я шла.

Я дошла до конца подиума и остановилась. На несколько секунд замерла, повернувшись в профиль. Камеры щёлкали без остановки, звук почти сливался с пульсом в ушах. Я медленно развернулась и пошла обратно, с высоко поднятой головой, не позволяя себе ни шагу в сторону, ни малейшего колебания.

За кулисами я, наконец, позволила себе выдохнуть. Глубоко. С шумом. Как будто только что выбралась из-под воды.

Показ только начался, но для меня он уже был испытанием.

Я вернулась в гримёрку, стараясь не встречаться взглядом ни с кем из команды. Меня поздравляли — кто-то с восхищением, кто-то с завистью, кто-то просто по долгу службы. Но я не слышала слов. Всё в ушах было глухо, как будто я оказалась в аквариуме.

Я сняла туфли и села на кушетку, положив ладони на колени. Пальцы слегка дрожали. Было трудно понять, от чего именно — от напряжения показа или от взгляда Данте, который я ощущала даже сквозь прожектора.

В дверь постучали. Я подняла голову. Это была Аделина. — пиар-менеджер бренда, всегда слишком бодрая и слишком громкая.

— Миравель, поздравляю, ты как всегда была великолепна! — Она подошла, присела рядом. — Только что закончилась пресс-конференция, и я должна сказать: это самый успешный старт коллекции за последние два года.

Я кивнула. Бессмысленно. Вежливо.

— И ещё... — она сделала паузу. — Мы только что объявили о втором владельце бренда. Это большая новость.

Я нахмурилась. Второй владелец?

— Что? — мой голос был тихим, но в нём звучал металл.

Адела улыбнулась и, не заметив моего напряжения, продолжила:

— Данте Сантарелли. Он теперь официально входит в совет и является партнёром твоей матери. У нас скоро будет фотосессия с ним и Клаудией — для деловых журналов.

Мир замер. Моя кожа словно обтянулась льдом. Я не чувствовала пальцев. Только сердце, которое сжалось, как кулак. Больно. Неожиданно. Унизительно.

— Он что? — прошептала я. — Он выкупил долю?

Аделина кивнула. Слишком весело. Словно это просто деловая новость. Просто очередной инвестор.

Но для меня это был удар в грудь.

Аделина, кажется, всё поняла. Она молча кивнула и поспешно вышла из гримёрки, оставив меня одну. Как только за ней закрылась дверь, я с силой выдохнула — и не выдержала. Слёзы брызнули из глаз, горячие, неудержимые. Я упала на кресло, закрыв лицо руками, будто могла спрятаться от всего, что сейчас происходило в моей голове и в жизни.

Он всё спланировал. Данте всё спланировал заранее. Ход за ходом, шаг за шагом. И я... как глупая, снова ничего не заметила. Как маленькая девочка, которая до последнего верит, что всё обернётся хорошо. Что за всем этим — искренность, а не очередной контроль. Я устала. Устала жить под чужими правилами, дышать в полголоса. Моя грудь сдавило, как будто кто-то сжал её в железных тисках.

— Я просто хочу жить... — прошептала я себе в ладони, не надеясь на ответ.

В детстве мама не давала мне ни выбора, ни свободы, ни любви. Только требования, холод и безразличие. А теперь, когда я стала взрослой, Данте решил взять на себя ту же роль. Он думает, что может направлять, контролировать, распоряжаться мной. Но я — не вещь. Я не чья-то собственность.

Я вцепилась руками в свои волосы, сжимая пальцы до боли. Всё, что происходило в последние дни, свалилось на меня слишком стремительно. Кошмары из прошлого, навязчивая забота Данте, тяжелое напряжение в воздухе, показ, мать, которую я ненавижу... всё переплелось в один невыносимый клубок.

Я ненавидела это ощущение — когда тобой управляют. Я мечтала просто быть собой, просто жить, дышать, творить — без чужих рук на своей шее. Но сбежать? Исчезнуть? Я не могла. Здесь было всё, что у меня оставалось. Всё, к чему я шла годами. Моя карьера. Мой путь. Моя боль.

Слёзы всё продолжали течь по щекам. Я едва их ощущала — они стали уже чем-то обыденным. Руки дрожали, сжимая пряди волос, будто я пыталась зацепиться за реальность.

Я хотела только одного — чтобы все от меня отстали. Чтобы просто... исчезли. Чтобы перестали ломать мою жизнь, требовать, вмешиваться, насиловать мою волю.

Морально я была на пределе. Физически — выжата до последней капли. И тогда, на автомате, я протянула дрожащую руку к тумбочке. Открыла ящик. Достала из глубины старый шприц. Он был там — на случай, если я совсем не справлюсь. И, похоже, этот момент настал.

Я ввела иглу в предплечье. Быстро, не раздумывая. Почувствовала, как жидкость растекается под кожей, и сразу же отбросила шприц обратно в ящик, захлопнув его с глухим щелчком.

Прошел час, но я уже чувствовала, как накатывает тепло. Как будто тело обволакивает туман. Нервное напряжение стало рассеиваться. Эмоции будто притупились. Я снова могла дышать.

Это напоминало мне о прошлом. О том времени, когда мне было шестнадцать, семнадцать. Тогда я тоже не справлялась с болью. С происходящим. С предательством. С матерью. И тоже прибегала к этому способу. Я знала, насколько это отвратительно. Знала, что это неправильно. Но когда ты тонешь, ты хватаешься за то, что рядом. А рядом — было только это.

Я аккуратно провела пальцами под глазами, стирая потёки туши. Поправила макияж насколько могла — профессиональные руки визажиста сделали его стойким. Посмотрела на себя в зеркало. Зрачки были немного расширены, взгляд — затуманен, но собран. По крайней мере, снаружи.

Я ошиблась. Когда думала, что, может быть, смогу доверять ему. Я не могу. Данте — такой же, как она. Как и все. Он зашёл туда, куда не имел права. И тем самым стал похож на мою мать.

Дверь приоткрылась, и внутрь заглянула Аделина. Её голос был тихим, почти извиняющимся.

— Миравель... твоя мама и Данте ждут тебя в её кабинете.

Я ничего не ответила. Просто кивнула. Аделина снова закрыла дверь и ушла.

Я глубоко вдохнула, задержала дыхание на пару секунд и медленно выдохнула. Оглядев себя в зеркале ещё раз, поправила волосы. Снова натянула маску — спокойную, холодную, уверенную. Поднялась со стула и направилась к выходу.