Когда подиум становится мостом

Возвращение в общежитие ударило по Се Ляню, как погружение в ледяную, мутную воду после пребывания в стерильной тишине храма. Воздух здесь был густым, вязким, пропитанным молекулами пережаренного масла, въевшегося в штукатурку за десятилетия студенческого быта, едким запахом дешевого стирального порошка, пылью и поднимавшейся от книжных стопок при малейшем движении. Скрип старых пружин кровати Фэн Синя под его неосторожным движением, гулкий, прерывистый храп Му Цина за тонкой фанерной перегородкой – все эти звуки, когда-то привычные, теперь резали слух, казались вульгарным диссонансом после почти беззвучного мира апартаментов Хуа Чэна, где единственными звуками были шелест бумаги под карандашом, мерное тиканье дорогих напольных часов, отсчитывающих секунды вечности, и тишина, настолько глубокая, что в ней слышался звон в ушах. Се Лянь стоял посреди захламленной комнаты, ощущая себя чужим в собственной шкуре, в собственном прошлом. Его потрепанный рюкзак с немногими вещами, собранными в спешке под тяжелым, немым взглядом Хуа Чэна, лежал у его ног на линолеуме с вытертым до дыр рисунком, как мешок с камнями, привязанный к ногам утопающего.

– Ну, вернулся, принц извращенный? – раздался из-под засаленного одеяла хриплый голос Фэн Синя. Он высунул растрепанную, сонную голову, уставившись на Се Ляня воспаленными от недосыпа глазами. – Альма-матер заждалась. Ты где пропадал? Му Цин чуть крышу не сорвал, к ментам рвался. Твердил, что твой богатый ублюдок тебя в подвал заточил и почки вырезает на черном рынке. – Он зевнул, обнажив желтые зубы.

Се Лянь вздрогнул. Слова «богатый ублюдок» вонзились, как ржавый гвоздь. Он молча отвернулся, начал выкладывать из рюкзака немудреное содержимое: потрепанные тетради, пару футболок, зубную щетку в пластмассовом стакане. За спиной он ощутил тяжелый, как свинец, взгляд. Му Цин стоял в проеме крошечной кухни-ниши, прислонившись к косяку, скрестив руки на груди. Его лицо, в свете тусклой лампочки без абажура, было высечено из гранита – острые скулы, тонкие, бескровные губы, сжатые в ниточку, глаза, узкие и холодные, как щели в броне.

– Ты что, немой? – зашипел Му Цин, отбрасывая со лба прядь жирных черных волос. Голос его скрежетал, как несмазанная дверь. – Три дня. Ни звонка, ни смс. Брат уже заявление писать собрался, думал, труп в канаве искать. Где был? С ним? У этого… Хуа Чэна?

– Я болел, – выдохнул Се Лянь, уставившись в потрепанный корешок учебника по древнекитайской литературе. Голос звучал чужим, глухим, как из пустой бочки. – Сильно. После того ливня меня… приютили. Вызвали врача на дом. – Он не решался сказать, что врач приехал в считанные минуты на роскошном лимузине, что его осмотр происходил в безупречно чистой комнате с видом на ночной город.

– Врача? – Фэн Синь сел на кровати, заинтересованно ухмыльнувшись. – Богато. И что, типа, лечил тебя? А не… ну… знаешь? Осматривал на предмет… годности запчастей? – Он непристойно хохотнул.

– Фэн Синь, заткни пасть! – рявкнул Му Цин, шагнув в комнату так, что его тень поглотила Се Ляня. Он пах потом и дешевым дезодорантом. – «Приютили»? Ты серьезно? Этот тип, который как тень за тобой шляется, как маньяк, просто так «приютил»? Дал свою хату, вызвал личного доктора? Ты совсем ебанутый? Что он с тобой сделал? Говори, идиот! – Его голос взвизгнул на последних словах, выбивая искры ярости в затхлом воздухе.

Жар стыда и беспомощного гнева прилил к лицу Се Ляня. Он сжал кулаки так, что ногти впились в ладони, глядя на отклеивающуюся подошву своего старого, промокшего кроссовка, оставившего грязный след на полу.

– Ничего! – вырвалось у него, резче и громче, чем он планировал. Голос сорвался. – Он ничего плохого не сделал! Просто… помог. Я был в ужасном состоянии. Без сознания почти… Температура под сорок… Он мог просто пройти мимо, но не прошел! Вот и все! – Последние слова он почти выкрикнул, задыхаясь.

– «Вот и все»? – Му Цин фыркнул, его губы искривились в презрительной, злобной гримасе. – Сказочник. Наивный идиот. Ты веришь в эту благотворительность от мультимиллионера? У него, у этого Хуа Чэна, дела похуже найдутся, чем больных студентов пригревать. Брат уже в курсе. Он завтра приедет. Поговоришь с ним официально, по-взрослому. – Он бросил последний, ледяной, пронизывающий взгляд, полный торжествующей ненависти, и вышел, хлопнув дверью в кухню так, что задрожали стаканы на столе.

Се Лянь стоял, парализованный. Ком ледяного страха, огромный и колючий, сдавил горло, перекрывая дыхание. Полиция. Они придут сюда, в эту убогую клетку. Будут задавать вопросы. Смотреть на него свысока, с плохо скрываемым презрением или жалостью к дурачку, попавшему в лапы маньяка или мошенника. А потом… потом они пойдут туда, к нему. В его безупречный, холодный храм молчания и боли. Представьте это: грубые голоса, режущие тишину, тяжелые шаги по полированному полу, подозрительные взгляды, скользящие по дорогим картинам, бесценным артефактам прошлого, обвинительный тон… «Гражданин Хуа, объясните ваши действия…» Мысль была невыносимой, как нож, вонзенный в самое сердце. Он не хотел этого. Не для себя – он привык к унижению. Для него. Для того, кто искал его сквозь пыль веков, через реки забвения, нашел, наконец, свою потерянную звезду – только для того, чтобы получить гору проблем из-за его, Се Ляня, слабости, нерешительности и непонимания собственной сути.

Визит брата Му Цина, сержанта полиции с лицом, изборожденным усталыми морщинами, и глазами цвета мокрого асфальта – холодными, проницательными, ничего не прощающими, – на следующий день стал медленной, методичной пыткой. Он был вежлив, как отполированный камень, но беспощаден, как хирургический скальпель. Вопросы сыпались размеренно, неумолимо, каждый, как удар молотка по наковальне его души:

– Где вы находились с десятого по двенадцатое число, гражданин Се? Конкретно.

– Кто этот гражданин Хуа Чэн? Как произошло ваше знакомство? Детализируйте.

– Он вас удерживал на территории своего жилища против вашей воли? Применял силу? Физическое воздействие? Угрозы? Шантаж?

– Что, по вашему мнению, являлось его мотивацией? Материальная выгода? Иные цели? Сексуального характера?

– Вы упомянули о… «знакомстве не в этом мире». Что вы имели в виду? Это его слова? Ваши фантазии? Объясните.

Се Лянь пытался отвечать. О ливне. О мосте. О болезни. О помощи. Он пытался говорить о том, что Хуа Чэн был вежлив, корректен, заботлив в рамках возможного. Но когда он запнулся, пытаясь хоть как-то рационально объяснить почему Хуа Чэн ему помог.

– Он… он сказал, что мое лицо, оно ему знакомо очень давно… не в этом мире... – В глазах сержанта мелькнуло то самое, чего он боялся больше всего: смесь настороженного недоверия и откровенной, почти медицинской жалости к человеку с явными психическими отклонениями. Му Цин стоял чуть поодаль, прислонившись к стене, его худое лицо выражало мрачное, злорадное удовлетворение. Фэн Синь вертелся на стуле, явно чувствуя себя не в своей тарелке.

– Гражданин Се, – произнес сержант на прощание, с щелчком закрывая потрепанный блокнот и прямая его во внутренний карман пиджака, от которого пахло табаком и потом. – Вы совершеннолетний дееспособный гражданин. Формальных оснований для возбуждения уголовного дела или административного производства на данный момент не усматривается. Но… – Он сделал паузу, его взгляд скользнул по убогой комнате, по грязной посуде в раковине, по спортивному хламу Фэн Синя. – Рекомендую проявлять бдительность. Лица с подобным статусом и финансовыми возможностями редко руководствуются альтруистическими соображениями в столь… активных действиях. И если этот ваш… «знакомый вне времени и пространства» вновь проявит нездоровый интерес – не стесняйтесь обращаться. В участок, к брату или напрямую ко мне. – Он протянул визитку, которую Се Лянь взял дрожащими пальцами. – И постарайтесь, ради вашего же блага, сохранять связь с реальностью. Галлюцинации – серьезный симптом. – Его последний взгляд, брошенный через плечо на пороге, был как оплеуха.

После их ухода в комнате повисла тягостная, гробовая тишина, нарушаемая лишь гудением холодильника и тяжелым дыханием Му Цина. Фэн Синь неуклюже пытался разрядить обстановку похабным анекдотом, но шутка повисла в воздухе, как падаль, никем не поддержанная. Му Цин молчал, но его молчание было громче любых криков, плотным, удушающим коконом, опутавшим Се Ляня. Он чувствовал себя как узник, запертый в клетке между двумя непримиримыми мирами. В одном – понятная, предсказуемая, хоть и бедная до нищеты, студенческая жизнь с ее мелкими драмами (просроченные конспекты, потерянная из-за прогулов подработка в архиве, вечные склоки соседей о грязной посуде и громкой музыке). В другом – немыслимая, пугающая до оцепенения правда о восьми веках тоскливого поиска, о падающем в бездну белом цветке отвержения, о верном демоне в обличье гениального дизайнера, чье молчаливое, терпеливое присутствие он начал ощущать как нехватку воздуха. Он ловил себя на том, что в пыльной университетской библиотеке, пытаясь вникнуть в сложные метафоры танских поэтов, его взгляд невольно скользил к высоким окнам, ища в сером свете дня силуэт в длинном темном пальто. В дешевом кафе «У Счастья» за углом института, где официантки хамили, а кофе был жижей из жженой цикории, он заказывал чашку чая и почему-то замирал в ожидании, что дверь откроется, и в проеме возникнет он – высокий, печальный, нездешний, чтобы молча занять столик у окна с тонким ноутбуком, излучающим холодный голубой свет.

И он появлялся. Не каждый день. Но достаточно часто, чтобы Се Лянь понял – это не случайные совпадения. Хуа Чэн не преследовал его. Он маячил на горизонте его жизни. Наблюдал. Как будто сторож, следящий, не растворился ли его хрупкий, только что обретенный клад обратно в небытие, не сбежал ли он в свою скорлупу обыденности. Однажды, сидя в том самом кафе за чашкой остывшего, мутного чая, Се Лянь увидел его за запотевшим стеклом. Хуа Чэн стоял под мелким, назойливым дождем, не пытаясь укрыться под козырьком или поднять воротник. Вода стекала по его лицу, темным волосам, дорогому, теперь безнадежно промокшему пальто. Его единственный видимый глаз был устремлен прямо на него, сквозь толщу стекла и падающих капель. Взгляд был все таким же тяжелым, немым, полным древней печали, но без прежней, почти звериной надежды. Скорее с тревогой. С вопросом.

Се Лянь не выдержал. Его сердце сжалось. Он вскочил, не накинув ветровку, и выбежал на улицу, под холодные, колючие струи.

– Вы… вы не простудитесь? – сорвалось у него глупо, нелепо, когда он остановился в шаге от Хуа Чэна. Вода тут же начала заливать ему за воротник футболки, леденить кожу.

Хуа Чэн смотрел на него. Капли дождя стекали по его резким скулам, как слезы.

– Ты вернулся к ним. К этой обыденности. – Голос был ровным, низким, но в нем вибрировал невысказанный вопрос, как натянутая струна.

– Это… это моя жизнь, – тихо ответил Се Лянь, сжимаясь от холода и неловкости. – Пока. – Он помялся, чувствуя, как промокшие кроссовки хлюпают по асфальту. – А вы… вы всегда так наблюдали? За другими? – Он не смог выговорить «за мной». Это звучало бы слишком эгоцентрично, слишком обнаженно.

– Только за тобой, – ответил Хуа Чэн просто, без тени смущения или пафоса. – Восемьсот лет. Научился ждать и видеть издалека. Очень издалека. – В его голосе прозвучала тень горькой иронии.

Се Лянь почувствовал, как горячий комок подкатил к горлу. Он кивнул, не зная, что сказать, и повернулся, чтобы скрыться обратно в убогое тепло кафе. Но на пороге, держась за холодную ручку двери, обернулся. Хуа Чэн стоял на том же месте, смотря ему вслед. Его фигура в промокшем, темном пальто на фоне серой стены здания казалась одинокой, бесконечно усталой и потерянной. Се Лянь замер. Потом, движением робким, почти неосознанным, он махнул рукой, приглашая войти. Жест был неуверенным, смущенным. Хуа Чэн медленно, как бы взвешивая каждый шаг, кивнул и последовал за ним.

Они сидели за маленьким липким столиком у запотевшего окна. Се Лянь заказал еще чаю – дешевого, пыльного, в стаканчике из тонкого пластика. Молчание висело между ними плотной, неловкой завесой, но не враждебной. Се Лянь смотрел на свои руки, обхватившие горячий, почти обжигающий стаканчик. Капли конденсата стекали по пластику, оставляя мокрые дорожки. Он собрался с духом.

– Этот… белый цветок, – начал он осторожно, не поднимая глаз, голос чуть выше шепота. – Он упал с неба? В том видении? Перед падением? – Он не решался сказать «перед моим изгнанием».

Хуа Чэн остолбенел. Его длинные пальцы, обхватывавшие такой же стаканчик, сжались так, что пластик затрещал.

– Да, – прозвучало тихо, но отчетливо, как удар колокола в тишине. – Непосредственно перед… низвержением. Знак окончательного отвержения Небес. Казнь без крови. – Он сделал глоток чая, скривившись почти незаметно от его низкого качества.

– А пещера? – продолжил Се Лянь, чувствуя, как сердце бешено колотится где-то в горле. – Там было очень холодно. Камень под спиной леденил. И пахло горькой травой какой-то. И ты… ты давал мне чай. Тот же самый, горьковатый, с медом? Когда я болел у тебя. – Он рискнул взглянуть на него.

Хуа Чэн медленно поднял глаза. В его единственном глазу, в тусклом свете кафе, мелькнуло что-то невероятно острое – вспышка боли, быстро сдержанной, и что-то похожее на гордость.

– Я нашел тебя тогда, – сказал он, отчеканивая каждое слово. – В руинах, истекающего кровью, еле живого. Вытащил. Отнес в пещеру. Выхаживал. – Он отставил стаканчик. – Чай был из того, что нашел – местные горные травы. Горькие. А полынь… – он сделал паузу, – …она жжет раны, но очищает. Предотвращает гниение. – Он посмотрел прямо на Се Ляня. – Ты звал меня Сань-Ланом. Всегда. Даже в бреду. – В его голосе прозвучала неуловимая нежность, как эхо из далекого прошлого.

Се Лянь почувствовал, как по спине пробежали ледяные мурашки. Он не помнил имени, но звук его, произнесенный низким, хрипловатым голосом Хуа Чэна, отозвался внутри глухим, болезненным ударом, как удар колокола по набату в его душе. Он хотел спросить больше. О «прошлом разе». О том, почему Линь Вэнь, его менеджер, назвала его разрушителем. О том, что значили слова Ши Цинсюаня о «цельности». Но слова, тяжелые и острые, как осколки стекла, застряли в горле. Страх перед ответом, перед глубиной той бездны, что могла открыться, был сильнее любого любопытства.

Кошмары не отпускали. Наоборот, они участились, стали ярче, детальнее, мучительнее. Теперь это были не просто обрывки – падающий цветок, ощущение падения. Теперь это были полотна ада, написанные его подсознанием криками, запахом гари и крови, ощущением невыносимой, давящей на грудь гирей вины, от которой невозможно было проснуться. Однажды ночью он проснулся не со стоном страха, а с тихим, надрывным воплем. От стыда. От предательства. От осознания невероятной подлости.

Он видел себя. Не Се Ляня-студента. Того, Другого. В белоснежных, струящихся одеждах небесного чиновника, но лицо… лицо было неузнаваемо. Искажено не печальной мудростью, а холодной, окаменевшей жестокостью. Или это был дикий, животный страх, переродившийся в жестокость? Он стоял на каком-то возвышении перед юношей в красном. Юноша был избит, изранен, лицо залито кровью и грязью, одежда превратилась в лохмотья. Но глаза… глаза все еще смотрели на него  безумной, слепой, фанатичной преданностью, как на божество. И он, Принц, Владыка, не поднимал руку для удара. Он отворачивался. Отвернулся всем телом, всем своим существом. И произносил слова, леденящие душу, как клинок изо льда: «Такие, как ты… действительно прокляты». И в глазах юноши в красном, в этих глазах цвета старой меди, гасла не только физическая боль, но и последняя, крошечная искра веры, доверия, любви. И губы, перекошенные болью, прошептали: «Гэгэ, почему?» И самое страшное – чувство леденящей, неоспоримой правильности этого отречения в тот момент, мгновенно сменяющееся всепоглощающим, парализующим ужасом от содеянного. Предательство не кулаком, а отвержением. Убийство не телом, а словом и взглядом, устремленным в пустоту.

Се Лянь вскочил с койки, как ужаленный. Комната завертелась вокруг него в темном водовороте. Сердце колотилось так, что казалось, вот-вот разорвет грудную клетку. Он чувствовал привкус крови на губах – он прикусил их во сне до крови. Воздух не поступал в легкие. Мысль о том, что он, его прошлое воплощение, его душа, могла так поступить с Сань-Ланом… с Хуа Чэном… была невыносимой, как погружение в кипящую смолу. Он не думал. Он действовал на слепом инстинкте. Натянул первые попавшиеся джинсы поверх пижамных штанов, набросил старую ветровку, сунул в карман ключи и выбежал из комнаты, не обращая внимания на ворчание и ругань разбуженного Фэн Синя. Дверь общежития захлопнулась за ним с оглушительным грохотом.

Он бежал по ночному городу. Холодный, предрассветный ветер хлестал по лицу, вырывал слезы из глаз, но не мог сдуть всепоглощающий жар стыда и ужаса, пылавший внутри. Он не соображал, куда бежит. Ноги сами несли его туда, где было единственное возможное убежище от кошмара, который был частью его самого, от тени, которая была им. К холодному, роскошному зданию. К Хуа Чэну. К единственному, кто знал.

Он позвонил в домофон, задыхаясь, опершись лбом о ледяной металл двери, чувствуя, как гранитная крошка вдавливается в кожу. Через несколько секунд, которые казались вечностью, дверь бесшумно отъехала в сторону. Хуа Чэн стоял в полумраке просторного холла. Он был в темном шелковом халате, его волосы растрепаны, лицо бледнее обычного, с тенью неожиданности вперемешку с глубокой тревогой в глазах. Он не спрашивал. Он видел – дикий взгляд, сумасшедшую дрожь, пробивающую все тело, пижамные штаны, торчащие из-под джинс, ветровку, накинутую набекрень.

– Я… я видел… – выдохнул Се Лянь, его голос сорвался на хрип, на грани истерики. – Я отверг тебя! Я… я предал! Я назвал тебя проклятием! Я отвернулся! Я… я… – Он не мог продолжать. Его тело содрогнулось, колени подкосились, и он рухнул вперед, прямо в объятия Хуа Чэна. Тот поймал его легко, как падающий лепесток, но руки его дрожали – впервые за все время их знакомства.

– Ты вспомнил, – прошептал Хуа Чэн, и голос его звучал разбито, будто сквозь зубы. – Не надо. Не сейчас. Не так.

Се Лянь вцепился в его халат, чувствуя под пальцами шелк и тепло живого тела. Он задыхался, но не от бега, а от ужаса перед тем, что жило в нем.

– Как ты можешь стоять рядом со мной? – вырвалось у него, сдавленно, с горечью. – После того, что я сказал? После того, как я отвернулся?!

Хуа Чэн медленно, очень медленно опустился на колени, увлекая его за собой, как будто вес веков внезапно придавил его. Они сидели на холодном мраморном полу холла, в полусвете ночных ламп. Се Лянь видел, как в единственном глазу Хуа Чэна мерцает что-то невысказанное. Что-то намного глубже, чем гнев или боль.

– Ты спрашивал, почему я искал тебя, – тихо сказал Хуа Чэн. Его пальцы осторожно коснулись лица Се Ляня, смахнули мокрую прядь волос. – Не только из-за верности. Не только из-за любви. Хотя и это тоже.

Он замолчал, будто подбирая слова, которых не было в человеческом языке.

– Я искал тебя, потому что знал: однажды ты вспомнишь, и тебе будет больно. И тогда… тогда я должен быть рядом. Чтобы сказать тебе правду. Чтобы ты не боялся. Ни прошлого, ни меня.

– Какую правду? – прошептал Се Лянь, его голос был хриплым от слез, которых еще не было.

Хуа Чэн закрыл глаза на мгновение, а когда открыл, в них была такая бездонная, древняя печаль и безоговорочная нежность, что у Се Ляня перехватило дыхание.

– Что я простил тебя. – Он произнес это так просто, так окончательно, как констатацию вечного закона. – Еще до того, как ты попросил. Еще тогда, в руинах храма. Когда ты сказал это слово… я уже знал. Я не могу не простить тебя. Никогда. Ни за что.

Тишина.

Где-то в здании тикали часы. Где-то за окном шумел ночной город. Но здесь, сейчас, в этом пространстве между ними, не было ни времени, ни прошлого, ни даже имен. Было только падение восьмисотлетней стены вины и отчаяния, превращавшейся в пыль под тяжестью этих немыслимых слов.

Се Лянь не плакал. Он просто держался за него, как за якорь в бушующем море, и впервые за восемьсот лет дышал. Полной грудью, сквозь ком в горле, сквозь остатки стыда. Он чувствовал, как дрожь постепенно уходит из его тела, сменяясь тяжелой, почти болезненной слабостью и странным, щемящим покоем.

Хуа Чэн прижал лоб к его плечу, его дыхание было теплым и ровным через тонкую ткань ветровки.

– Входи, – сказал он очень тихо. – Здесь… безопасно.

И Се Лянь вошел. Не в роскошные апартаменты. В тихую гавань прощения, которой искал восемьсот восходов подряд.

Утро после ночного бегства Се Лянь встретил в гостевой комнате апартаментов Хуа Чэна. Солнечный свет, льющийся сквозь огромные окна, казался нереальным, слишком ярким после мрака его кошмара и полумрака холла. Он чувствовал себя опустошенным, но странно чистым. Как после долгого ливня, смывшего всю грязь. Хуа Чэн уже ушел в студию – Линь Вэнь звонила с какой-то срочностью, голос ее, даже сквозь стену, звучал как натянутая струна. Се Лянь собрался уходить, не желая мешать, когда дверь лифта открылась прямо перед ним.

Из лифта вышел Ши Цинсюань. Но это был не тот легкомысленный, сияющий Ши Цинсюань, которого он видел ранее. На нем были дорогие, мрачных тонов брюки и свитер, волосы были аккуратно убраны, а в глазах, обычно искрящихся смехом, стояла глубокая, незнакомая Се Ляню усталость. Он остановился, увидев Се Ляня, и его брови чуть приподнялись.

– А, – произнес он, и его голос звучал ровно, без привычной игривости. – Ты здесь. Сань-Лан сказал, что ты можешь быть.

Се Лянь смутился. «Сань-Лан» – это имя, прозвучавшее вчера в кафе, отозвалось внутри теплой, но болезненной волной.

– Я собирался уходить. Он очень занят.

– Занят? – Ши Цинсюань усмехнулся коротко, беззвучно. – Он всегда занят. Или притворяется. Но сейчас… сейчас он занят тобой. Вопреки всему. – Он подошел ближе, и Се Лянь почувствовал легкий, дорогой аромат духов, смешанный с чем-то древним, как пыль старых храмов. – Можно поговорить? – Он кивнул в сторону гостиной.

Се Лянь кивнул, не в силах отказать. Они сели напротив друг друга. Ши Цинсюань откинулся на спинку дивана, его взгляд изучал Се Ляня с непривычной серьезностью.

– Ты выглядишь… лучше, чем в прошлый раз. Хотя и не особо хорошо, – констатировал он. – Ночь была тяжелой? Память возвращается осколками, да? Как битое стекло. Режешься, пытаясь собрать.

Се Лянь вздрогнул.

– Как вы…?

– Знаю? – Ши Цинсюань махнул рукой. – Мы все… знаем друг друга слишком давно. Слишком много видели. – Он помолчал, его пальцы нервно барабанили по колену. – Я пришел не просто так. Я пришел предупредить. Или попросить. Не уверен.

– О чем? – спросил Се Лянь тихо.

– О нем. О Хуа Чэне. – Голос Ши Цинсюаня утратил последние нотки легкости. – Он искал тебя все это время. Неустанно. Отчаянно. Ценой всего, что у него было. Ценой того, что он был. – Он посмотрел прямо в глаза Се Ляню. – Он искал не призрака, не тень прошлого. Он искал целого тебя. Того, кто ты есть сейчас, со всем твоим страхом, твоей неуверенностью, твоей хрупкой человечностью… и с твоей памятью. Со всем грузом того, что было.

Се Лянь почувствовал, как сжимается желудок. «Цельного тебя». Слова эхом отозвались от слов Линь Вэнь о «разрушителе».

– В прошлый раз… – начал он, голос дрогнул.

– В прошлый раз, – перебил Ши Цинсюань резко, и в его глазах мелькнула боль, – Ты был не цельным. Ты был сломлен. Запуган. Ты… предал его доверие, но не по своей воле. Под влиянием других сил. – Он не назвал имен, но в памяти Се Ляня всплывали размытые образы, отчего становилось не по себе. – И это чуть не убило его. Не физически, конечно. Ты ведь знаешь, его не так-то просто убить. Это убило в нем веру и надежду на многие годы.

Ши Цинсюань встал, подошел к окну, глядя на городской пейзаж.

– Он прошел через ад, чтобы снова найти тебя. Чтобы дать тебе шанс. Шанс быть цельным. Шанс помнить и принимать. Не разрушай его снова своей неуверенностью. Не прячься от того, что было. Не заставляй его снова ждать восемьсот лет в пустоте. Он заслужил большего. – Он обернулся, и в его глазах стояли слезы, но голос был тверд. – Люби его достаточно, чтобы быть сильным для него. Хотя бы сейчас.

Се Лянь не нашел слов. Комок в горле мешал дышать. Ши Цинсюань кивнул, как будто сказал все, что хотел, и вышел из гостиной, оставив Се Ляня одного с гулким эхом его слов.

Се Лянь задержался, не решаясь сразу вернуться в общежитие. Он бродил по пустым, залитым светом комнатам, касаясь пальцами холодного стекла витрин с древностями, ощущая незримое присутствие веков. Его нашел Хуа Чэн, вернувшийся из студии раньше обычного. Он выглядел измотанным, тени под его единственным глазом были глубже, движения – чуть замедленными.

– Ши Цинсюань был, – тихо сказал Се Лянь, не глядя на него.

– Я знаю, – ответил Хуа Чэн. – Он сказал. Не обращай внимания, он всегда драматизирует.

Но в его голосе не было убежденности. Была только усталость.

На следующий день Се Лянь, движимый странным чувством вины и желанием увидеть, пришел к студии. Он не позвонил, просто стоял у огромного остекленного фасада, наблюдая за движением теней внутри. Через несколько минут дверь открылась, и появилась Линь Вэнь. На ней был безупречный брючный костюм, но лицо было бледным от гнева и бессонницы.

– А, – сказала она, увидев его, и в ее голосе не было ни капли приветливости. – Ты. Как раз кстати. Зайди.

Она не спрашивала, вела его за собой сквозь лабиринт рабочих столов, заваленных тканями, эскизами, манекенами в полуготовых нарядах. В кабинете Хуа Чэна было пусто.

– Он в цеху, – коротко бросила Линь Вэнь, закрывая дверь. Она обернулась к нему, скрестив руки. – Ты знаешь, что он сейчас делает? Нет? Он пересматривает график показов. Снова. Откладывает дедлайны. Срывает контракты. – Ее голос был низким, резким, как удар ножом. – Знаешь, почему? Потому что он не может сосредоточиться. Потому что он не спит. Потому что он постоянно думает о тебе: о твоих сомнениях, о твоих страхах, о твоих… воспоминаниях.

Она шагнула ближе.

– Я видела, как он смотрит на тебя. Как он слушает каждое твое слово. Как он готов сжечь все, что построил за эти годы, ради одного твоего кивка. Ради твоей улыбки. Ради твоего присутствия. – В ее глазах вспыхнули настоящие слезы гнева и отчаяния. – Он разрушает свою карьеру, свою жизнь, ради твоей неуверенности! Ради твоих кошмаров! Ради твоего непонимания, кто ты такой и что он для тебя значит!

Се Лянь отшатнулся, словно от удара. Слова Линь Вэнь были грубее, прагматичнее слов Ши Цинсюаня, но били в ту же самую больную точку.

– Я не просил его… – начал он слабо.

– Ты и не должен был просить! – перебила она. – Он Хуа Чэн. Он сделает это просто потому, что это ты. Потому что он ждал тебя восемьсот проклятых лет! – Она резко выдохнула, пытаясь взять себя в руки. – Послушай меня. Я не прошу тебя любить его, хотя боги знают, он этого заслуживает. Я не прошу тебя вспомнить все. Я прошу тебя подумать. Если он тебе хоть чуть-чуть не безразличен, если ты чувствуешь хоть каплю благодарности за то, что он не прошел мимо тебя под дождем… дай ему закончить эту чертову коллекцию.

Она подошла к столу, взяла папку с эскизами, раскрыла ее перед Се Лянем. Наброски были экспрессивными, полными боли и тоски: струящиеся белые ткани, перехваченные кроваво-красными лентами, острые силуэты, напоминающие сломанные крылья, орнаменты из падающих цветов и треснувшего нефрита.

– Видишь? – ее голос сорвался. – Это она. Коллекция. Она о тебе. Это его способ выжить, его способ помнить. И он не может закончить ее, пока ты разрываешься между прошлым и настоящим, между страхом и чем-то другим. – Она захлопнула папку. – Дай ему эту возможность. Сделай этот шаг. Хотя бы ради того, чтобы он перестал сжигать себя на работе и срывать мне все сроки. Если ты его хоть чутка любишь… дай ему доделать то, что он начал для тебя.

Она не ждала ответа. Она вышла, оставив Се Ляня среди дорогих ковров и антикварной мебели.

Возвращение в общежитие после разговоров с Ши Цинсюанем и Линь Вэнь было похоже на вход в другую вселенную. Грязь, шум, ужасный запах – все это обрушилось с новой силой. Му Цин встретил его ледяным молчанием, его взгляд говорил: «Я тебя предупреждал». Фэн Синь что-то бурчал, копаясь в своей спортивной сумке.

– Принц вернулся из замка? – процедил он, не глядя. – Или опять к своему сахарному папочке сбежишь?

Се Лянь промолчал. Он чувствовал себя выжатым, как лимон. Финансовая реальность настигла его с жестокой очевидностью: пустой холодильник, квитанция за общежитие, висящая на доске объявлений, и его собственный почти пустой кошелек. Подработка в архиве из-за прогулов и стресса была потеряна безвозвратно. Мысли о том, как помочь Му Цину с его вечными долгами или просто купить еды, вызывали приступ паники.

На следующий день, сидя в университетской столовой с тарелкой дешевого риса и тушенки, Се Лянь услышал за спиной знакомый, звонкий голос:

– О, Се-сяньшэн! Привет!

Он обернулся. Баньэю, яркая, как тропическая птица в розовой кофте и с разноцветными заколками в волосах, улыбалась ему. Рядом с ней был Фэн Синь, выглядевший слегка ошарашенным.

– Фэн Синь показывал мне кое-что потрясающее! – восторженно защебетала Баньюэ, не обращая внимания на его попытки ее остановить. – Эскизы! Того самого Хуа Чэна! Он случайно нашел распечатку у тебя в комнате, когда искал свою зарядку. – Она схватила Се Ляня за рукав. – Они невероятные! И знаешь что? – Она понизила голос до драматического шепота. – Там был один… с профилем. Очень узнаваемый. Твой профиль, Се-сяньшэн! Он превратил тебя в легенду! Это же потрясающе!

Фэн Синь покраснел и откашлялся. – Баньюэ, заткнись уже. Ничего я не искал… бумага валялась…

Но слова девушки попали в цель. «Он превратил тебя в легенду». Эскизы, коллекция «О тебе». Всегда о тебе. Се Лянь вспомнил папку в студии, боль в глазах Линь Вэнь. И предложение Хуа Чэна… фотосессия. Не как модель. Как шанс, как шаг навстречу к пониманию.

Му Цин, услышав восторги Баньюэ, только фыркнул, но в его глазах промелькнуло что-то новое – не только подозрение, но и недоумение. Возможно, даже тень уважения к масштабу того, во что ввязался его назойливый сосед.

Позже, когда Се Лянь копался в своем шкафу в поисках хоть чего-то чистого, Фэн Синь, не глядя на него, пробурчал:

– Ну и чего ты киснешь тут? Раз уж твой богач так тебя рисует да лелеет… – Он бросил на кровать смятый свитер. – …а ты сходи на его работу, раз он такой крутой! Глядишь, поймешь, че он от тебя хочет! И денег, может, подкинет, а? А то смотришь на тебя – тоска зеленая. Иди уже. Может, хоть разгладишься.

Совет был грубым, но в нем была своя, фэнсиневская, правда. Что он хотел? Понять. Прекратить разрываться. Хотя бы для того, чтобы Хуа Чэн мог закончить то, что начал. Чтобы он перестал разрушать себя ради его, Се Ляня, страхов.

Финансы были на нуле. Подработки не было. Перспективы – туманны. И тогда он вспомнил предложение о фотосессии. Деньги. Но не только деньги, вместе с этим еще и шанс. Попытка понять.

Сердце бешено колотилось, когда он достал из кармана смятый листок с номером, который Хуа Чэн вручил ему тогда, на мосту, под дождем. Листок был мят, края истерты, но цифры читались. Он набрал номер на своем дешевом, потрескавшемся телефоне. Сигналы гудков звучали оглушительно в тишине комнаты. Он представлял голос Линь Вэнь, холодный и деловой, или, что хуже, молчание.

Но трубку сняли почти сразу.

– Алло? – Голос был низким, ровным, узнаваемым до мурашек. Не Линь Вэнь. Хуа Чэн.

Се Лянь сглотнул комок в горле. Голос сорвался.

– Это… это Се Лянь. Я насчет… того предложения. Фотосессии. Если оно все еще в силе.

Пауза на том конце провода показалась вечностью. Потом голос ответил, без колебаний, без лишних вопросов, с той же простотой, с какой он когда-то сказал «Ты простудишься»:

– Да. В силе. Когда сможешь?

Се Лянь закрыл глаза. Шаг был сделан.

– Завтра, – выдохнул он. – Я могу завтра.

– Хорошо. Присылаю адрес студии и время. До завтра, Се Лянь.

– До завтра.

Он положил трубку. Руки дрожали. В комнате было тихо. Му Цин молча смотрел на него из-за книги, его взгляд был непостижимым. Фэн Синь что-то жевал, не обращая внимания. За окном начинало смеркаться. Груз веков все еще давил на плечи. Страх перед прошлым, перед памятью, перед масштабом чувств Хуа Чэна никуда не делся. Но был и шаг. Хрупкий, неуверенный, но шаг навстречу. Навстречу восьмистам годам ожидания, навстречу «цельному себе», навстречу показу, который был не просто показом мод, а воплощением их общей, мучительной и прекрасной вечности.