Когда подиум становится мостом

Рука Хуа Чэна была якорем в бушующем море ледяного ливня и внутреннего хаоса. Его пальцы, крепкие и холодные, сжимали ладонь Се Ляня с неожиданной нежностью, контрастирующей с железной силой хватки. Се Лянь не сопротивлялся. Инстинкт самосохранения, кричавший о безумии происходящего, был подавлен чем-то более глубоким, древним. Слепым, животным доверием, проросшим сквозь толщу восьмисот лет забвения. Он позволил Хуа Чэну вести себя через пелену дождя, мимо расплывающихся в водяных потоках огней города, к темному, роскошному внедорожнику, припаркованному в тени арки. Двери открылись бесшумно, внутри пахло дорогой кожей, деревом и чем-то неуловимо знакомым.

Дорога промелькнула в полуобморочном состоянии. Се Лянь сидел, съежившись на мягком сиденье, дрожа всем телом от холода и шока. Мокрая одежда липла к коже, соломенная шляпа, превратившаяся в жалкий комок, лежала у его ног. Он украдкой наблюдал за профилем Хуа Чэна в свете фонарей. Резкая линия скулы, напряженная челюсть, единственный глаз, устремленный вперед с ледяной сосредоточенностью, но в уголке которого, казалось, все еще горел отблеск той немыслимой боли и надежды, что он видел на мосту. Молчание в салоне было густым, звучным от стука дождя по крыше, тяжелым от невысказанных вопросов и ужасающих откровений. «Восемьсот лет. Его лицо. Не в этом мире». Слова кружились в голове Се Ляня, как осенние листья в вихре, смешиваясь с обрывком видения – падающий белый цветок, крик «Гэгэ!», ощущение бесконечного падения.

Машина остановилась у подъезда высокого, современного здания из стекла и бетона, молчаливого и неприступного. Хуа Чэн вышел, обошел машину, открыл дверь Се Ляню. Его движения были точными, лишенными суеты, но в темноте Се Лянь уловил едва заметную дрожь в его руке, когда тот помог ему выйти. «Он тоже боится?» – мелькнула мысль, странная и нелепая по отношению к этому воплощению силы и успеха. Лифт поднялся бесшумно на верхний этаж. Дверь в квартиру отворилась, впуская их в просторный, холодный мир минимализма и дорогих материалов. Полы – темное полированное дерево, стены – бетон, огромные панорамные окна отражали мокрый ночной город, как слепая, бездушная картина. Ничего лишнего, ничего теплого. Как склеп.

– Ванная там, – Хуа Чэн указал на дверь, его голос прозвучал глухо, отстраненно. – Сними мокрое. Я принесу тебе сухое. – Он исчез в глубине апартаментов.

Се Лянь стоял посреди чужого, стерильного пространства, чувствуя себя нелепым, жалким пятном сырости и грязи. Он послушно прошел в ванную. Огромная, облицованная темным камнем, она была похожа на гробницу фараона. Он с трудом стянул с себя промокшую одежду, дрожа от холода. Его отражение в огромном зеркале было бледным, с лихорадочным блеском в глазах, с синяками под ними. Чье это лицо? Мое? Или Его? Он коснулся щеки, ожидая ощутить холод нефрита, но почувствовал только свою, горячую кожу. Голова раскалывалась.

На стуле у двери лежали аккуратно сложенные вещи: мягкие черные тренировочные штаны и темно-бордовая футболка из дорогого хлопка, явно великоватые для него. Чужая одежда. Одежда Хуа Чэна. Се Лянь натянул их, утопая в ткани, пахнущей тем же сухим, древесно-дымным ароматом, что и машина, с ноткой чего-то горьковатого – полыни? Запах вызывал смутное беспокойство, как эхо забытого кошмара.

Он вышел, неуклюже подобрав длинные штаны. Хуа Чэн стоял у окна, спиной к нему, созерцая ночной город, залитый дождем. В его позе была та же вечная печаль, что и на мосту. На низком столике рядом дымилась кружка с чем-то темным, пахнущим травами и медом.

– Пей, – сказал Хуа Чэн, не оборачиваясь. – Согреешься.

Се Лянь послушно взял кружку. Тепло обожгло замерзшие пальцы. Он сделал глоток. Горячий, густой, слегка терпкий вкус трав и меда обволок горло. И вдруг – удар. Не боль. Воспоминание. Яркое, как вспышка. Тот же вкус. Тот же запах. Но… в холодной пещере. Сквозь боль. Сквозь кровь. Чья-то рука держит кружку у его губ. Голос, хриплый от усталости: «Пей, Гэгэ. Выздоравливай.» И чувство глубочайшей благодарности и вины. Се Лянь поперхнулся, едва не уронив кружку. Кашель сотряс его тело.

Хуа Чэн резко обернулся. В его единственном глазу мелькнуло что-то дикое. Он сделал шаг вперед, но остановился, сжав кулаки, словно боясь приблизиться.

– Я вспомнил… – прошептал Се Лянь, давясь кашлем и слезами, навернувшимися от неожиданности и силы ощущения. – Этот чай, ты… ты давал его мне? Тогда?

Хуа Чэн замер. Его лицо было каменной маской, но в глазах бушевал ураган. Он медленно кивнул, один раз.

– Да. Когда тебя ранили. В пещере у горы Тайцан. –  Голос был тихим, хрипловатым. Каждое слово давалось с усилием, как будто он вытаскивал их из глубин своей вечной боли.

Гора Тайцан. Рана. Пещера. Слова падали в сознание Се Ляня тяжелыми камнями, вызывая рябь, но не всплеск полного воспоминания. Только обрывки: холод камня под спиной, запах крови и полыни, тусклый свет факела, тень юноши в красном, склонившегося над ним с той же кружкой, с тем же выражением безграничной преданности и страха, что сейчас было в глазах человека у окна. Се Лянь пошатнулся. Мир поплыл. Лихорадка, дремавшая до этого, ударила с новой силой. Его бросило в жар, затем в озноб. Кости ломило.

– Ты болен, – констатировал Хуа Чэн, и в его голосе не было вопроса, только тяжелая констатация факта. Он подошел наконец, осторожно, как к раненому зверю, взял кружку из дрожащих рук Се Ляня. – Иди, ложись.

Он провел его по холодному коридору в спальню. Не такая аскетичная, как гостиная, но все же лишенная тепла. Большая кровать с темным бельем, еще один панорамный вид на ночной город. Се Лянь рухнул на край кровати, силы покидали его. Он чувствовал, как жар разливается по телу, голова гудела, как улей. Хуа Чэн помог ему лечь, поправил одеяло. Его прикосновения были точными, без лишней нежности, но и без отстраненности. Деловые. Как будто уход за больным был привычным ритуалом.

– Поспи, – сказал он, гася основной свет, оставляя только тусклый ночник. – Я здесь.

Се Лянь хотел что-то сказать. Спросить. Запротестовать. Но веки были свинцовыми. Жар сжигал изнутри, холод пробирал до костей. Он проваливался в беспокойный сон, где смешивались образы: падающий белый цветок, грохот грома, похожий на обрушение храма, крики, красный свет, и сквозь весь этот хаос – единственный, яростный, преданный глаз юноши в лохмотьях, и рука, протягивающая чашку чая. «Пей, Гэгэ. Я с тобой».

Болезнь поглотила Се Ляня на несколько дней. Это было не просто ОРВИ. Это был шторм, выворачивающий душу наизнанку. Жар сменялся ледяным потом, кошмары – жуткой реальностью пробуждения в чужом, холодном доме. Хуа Чэн был его единственной константой. Он появлялся бесшумно, как тень: менял холодные компрессы на лоб, подавал воду, ту же горьковатую настойку с медом, которая каждый раз вызывала болезненный спазм воспоминания о пещере. Он не говорил лишнего. Не пытался утешить. Просто был. Его молчаливое присутствие было и якорем, и напоминанием о той бездне, в которую Се Лянь начал заглядывать.

Однажды ночью, сквозь морок лихорадки, Се Лянь проснулся от ощущения взгляда. Он открыл глаза. В комнате царил полумрак. У кресла у окна, спиной к мерцающему городу, сидел Хуа Чэн. Он не спал. Он смотрел на Се Ляня. Не как на больного. Не как на модель. Смотрел так, как будто впитывал каждую черточку его лица, каждое движение ресниц, каждую каплю пота на виске. В его единственном глазу горела та же немыслимая смесь преданности, тоски и страха. Страха потерять. Снова. Этот взгляд был более откровенным, чем любые слова. Се Лянь замер, притворяясь спящим, чувствуя, как сердце бешено колотится в груди. Он не понимал этой преданности, не помнил, чем ее заслужил, но она была осязаемой, как одеяло на нем, и пугающе огромной. Он снова закрыл глаза, сжимаясь под этим тяжелым, любящим взглядом.

По мере спада лихорадки Се Лянь начал понемногу передвигаться по апартаментам. Они были огромными, пустынными и странно знакомыми. Не обстановкой, а ощущением. Чувством холода и одиночества, которое витало в воздухе, несмотря на роскошь. Как-то раз, пытаясь найти кухню, чтобы налить воды, он забрел в комнату, которая явно была кабинетом-студией. Большой стол, заваленный эскизами, образцами тканей, компьютер. И на стене – не картины, а огромная, старинная карта. Карта Китая, но не современная. С очертаниями царств, которых давно нет, с названиями городов, стертых с лица земли временем. Се Лянь подошел ближе. Его пальцы непроизвольно потянулись к одному месту – горе, обозначенной иероглифами «Тайцан». И снова – укол памяти. Холод. Снег. Высота. И чувство… невероятной ответственности и одиночества. Он отдернул руку, как от огня.

На столе, среди эскизов платьев с причудливыми, струящимися линиями, похожими на облака или дым, лежал небольшой предмет. Осколок белого камня, отполированный временем до гладкости, с тонкой трещиной. Нефрит? Се Лянь потянулся, поднял его. Ледяной холод пронзил пальцы, пробился по руке прямо в сердце. Он вскрикнул, роняя камень. В глазах потемнело. Белый. Идеально белый. В его руке. Печать. Знак власти. Знак изоляции. И чей-то голос, полный ненависти: «Ты недостоин!» Он прислонился к столу, дыша прерывисто, чувствуя, как слезы наворачиваются на глаза от боли и унижения, которое он не мог объяснить.

– Не трогай это.

Голос Хуа Чэна прозвучал резко, как удар хлыста, из дверного проема. Се Лянь вздрогнул, вытирая глаза. Хуа Чэн стоял там, его лицо было напряжено, в глазах вспышка чего-то темного, охранительного.

– Я… прости, – пробормотал Се Лянь. – Я просто…

– Это больно тебе, – Хуа Чэн перебил его, подойдя и поднимая осколок нефрита. Он сжал его в кулаке, спрятав от глаз. – Некоторые вещи… слишком острые. Пока.

Се Лянь кивнул, не в силах говорить. Он понял. Эти предметы – карта, нефрит, чай – были ключами. И каждый ключ открывал дверь не только к памяти, но и к боли, которую он, Се Лянь из общежития, возможно, не был готов вынести. Страх перед своим собственным прошлым снова сжал ему горло.

Возвращение в реальность началось с телефонного звонка. Его мобильник, чудом уцелевший в промокшей сумке и высушенный Хуа Чэном, залился настойчивой, раздражающей трелью. На экране – «Му Цин». Се Лянь, уже достаточно окрепший, чтобы сидеть в гостиной, укутанный в плед, сжал телефон в дрожащей руке. Он не брал трубку три дня. Страх перед разговором, перед необходимостью объяснять, где он был и с кем, парализовал.

– Бери, – тихо сказал Хуа Чэн. Он сидел напротив, за ноутбуком, но не работал, а смотрел на Се Ляня. Его взгляд был непроницаемым. – Это твоя жизнь. Твоя… новая жизнь.

Се Лянь сделал глубокий вдох и нажал на зеленую кнопку.

– Се Лянь?! Ты где, ублюдок?! – голос Му Цина резанул ухо, полный ярости, страха. – Третий день ни звонка, ни смс! Фэн Синь обзвонил все морги! Мы думали, этот твой псих-фотограф тебя прикончил! Говори, где ты?

– Я… я в порядке, Му Цин, – Се Лянь постарался, чтобы голос звучал ровно. – Я заболел. Сильно. Меня… приютили.

– Приютили? – в голосе Му Цина зазвенел ледяной скепсис. – У него? У этого Хуа Чэна? Ты совсем ебнулся? Ты знаешь, кто это?! Я нашел о нем информацию! Он не просто дизайнер, он…

– Му Цин, пожалуйста, – перебил Се Лянь, чувствуя, как на глаза наворачиваются слезы от напряжения. – Он мне помог. Я был в ужасном состоянии после того дождя…

– После того, как он тебя до такого состояния и довел, стоя как идиот под ливнем! – заорал Му Цин. – Слушай сюда, олух! Я уже в полиции! Брат оформляет заявление! Говори адрес, сейчас же! Мы тебя вытащим!

Ужас сковал Се Ляня. Полиция. Здесь. В этом холодном храме Хуа Чэна. Осмотр. Вопросы. Унижение. И самое главное – они увидят Хуа Чэна. Зададут ему вопросы. Могут… арестовать? За что? За то, что он спас его от пневмонии под мостом? Но лицо Му Цина на том конце провода представлялось ему искаженным праведным гневом, а брат-полицейский – воплощением карающей силы. Он неосознанно посмотрел на Хуа Чэна. Тот сидел неподвижно, слушая его половину разговора. Его лицо было спокойным, но в глазах – та же тень древней, привычной скорби. Как будто он ожидал этого. Как будто знал, что его помощь, его присутствие всегда будут восприняты в штыки миром Се Ляня.

– Нет! – выдохнул Се Лянь в трубку, и его голос прозвучал неожиданно твердо даже для него самого. – Не надо полицию, Му Цин! Я… я сам вернусь. Скоро, как окрепну. Я в порядке. Правда. – Он резко положил трубку, отключив вопли Му Цина на другом конце. Руки дрожали. Он поднял глаза на Хуа Чэна. – Они… они хотят в полицию. Из-за меня.

Хуа Чэн медленно закрыл ноутбук.

– Пусть приходят,– сказал он просто. В его голосе не было ни страха, ни вызова. Была лишь усталая готовность принять любой удар. – Я не сделал тебе ничего плохого.

– Но они не поймут! – воскликнул Се Лянь. – Они увидят тебя… этот дом… они подумают бог знает что!

– Пусть думают, – Хуа Чэн пожал плечами. Легкое движение, но оно выдавало напряжение в его плечах. – Важно, что думаешь ты.

Эти слова повисли в воздухе. Се Лянь смотрел на него, на этого могущественного, загадочного человека, который искал его восемьсот лет, который терпеливо ухаживал за ним, как за ребенком, и который сейчас был готов принять гнев его друзей и полиции просто потому, что Се Лянь был здесь. И доверие, то самое, что заставило его протянуть руку на мосту, окрепло, проросло сквозь страх.

– Я знаю, – тихо сказал он. – Я знаю, что ты не сделал мне плохого. – Это была первая искренняя, осознанная фраза, сказанная им Хуа Чэну не из страха или замешательства, а из понимания. Пусть пока смутного.

Хуа Чэн смотрел на него, и в его глазах, всегда таких печальных, мелькнуло что-то теплое. Миг. Исчезло. Но Се Лянь поймал это. Надежду. Благодарность. Он отвернулся к окну, но уголки его губ дрогнули в едва уловимом подобии улыбки.

На следующий день, когда Се Лянь, почувствовав себя значительно лучше, бродил по гостиной, разглядывая бездушные линии интерьера, в дверь позвонили. Резко, настойчиво. Его сердце упало.

Хуа Чэн, выйдя из кабинета, прошел к двери. Его лицо было бесстрастным. Он открыл.

На пороге стояла не полиция. Стояла женщина. Высокая, стройная, с безупречной стрижкой и в безупречном деловом костюме цвета антрацита. Ее лицо было красивым, но холодным, как лезвие ножа. В руках – дорогая кожаная папка. Она бросила беглый, оценивающий взгляд на Се Ляня в его великоватой одежде, и ее тонкие брови чуть приподнялись. Ни капли удивления. Только холодное презрение.

– Сань-лан, – сказала она, входя без приглашения. Голос был ровным, профессиональным, но под ним чувствовалась сталь. – Ты пропустил три критически важных совещания. Контракт с «Силуэт» висит на волоске. И что это? – Она кивнула в сторону Се Ляня, как будто указывая на неодушевленный предмет.

– Линь Вэнь, – произнес Хуа Чэн, и в его голосе прозвучало предупреждение. – Это не твое дело.

– Не мое дело? – Линь Вэнь усмехнулась коротко, беззвучно. Она отложила папку на консоль. – Когда весь твой рабочий график летит к черту из-за какого-то… студента? – Девушка снова посмотрела на Се Ляня, и ее взгляд скользнул по его лицу, как скальпель. – О, я вижу. Да, похож. Очень. На того, с твоих старых фресок. На того, кто чуть не уничтожил тебя в прошлый раз.

Се Лянь замер. Чуть не уничтожил? В прошлый раз? Его кровь похолодела.

– Линь Вэнь! – голос Хуа Чэна прогремел, как гром, заставив даже холодную женщину вздрогнуть. В его глазах вспыхнул опасный огонь. – Замолчи. Сейчас же.

Но Линь Вэнь, видимо, была слишком разъярена или слишком напугана. Она повернулась к Хуа Чэну, забыв о Се Ляне.

– Нет, Сань-лан! Я не замолчу! Ты забыл, чем это кончилось? Он не помнит! Он не тот! Это просто оболочка! Играть с этим – безумие! Ты снова полезешь в ту же пропасть! Он…

Она не договорила. Хуа Чэн сделал шаг к ней, и в его позе было столько угрожающей мощи, что она инстинктивно отступила.

– Выйди, – прошипел он. Каждое слово было как удар кинжалом из льда. – Не возвращайся, пока не остынешь.

Линь Вэнь побледнела. Она схватила свою папку, бросила на Хуа Чэна последний взгляд, полный обиды, страха и предостережения, и вышла, хлопнув дверью.

В квартире повисла гробовая тишина. Се Лянь стоял, прислонившись к стене, чувствуя, как пол уходит из-под ног. Слова Линь Вэнь бились в его голове, как бешеные птицы, выклевывая куски и без того шаткого спокойствия. Он поднял глаза на Хуа Чэна. Тот стоял посреди гостиной, спиной к нему, его плечи были напряжены до предела. Он дышал тяжело, сдерживая ярость или боль.

– Что она имела в виду? – прошептал Се Лянь, голос предательски дрожал. – В прошлый раз я… я тебе навредил?

Хуа Чэн медленно обернулся. Его лицо было страшным в своей сдержанности. Глаза горели тем же огнем, что и на мосту – огнем вековой преданности, смешанным с болью.

– Нет, – сказал он твердо. Голос был хриплым, но не дрогнул. – Ты никогда не мог навредить мне. Никогда. Она не знает, о чем говорит.

– Но она сказала… «в прошлый раз», – настаивал Се Лянь, чувствуя, как паника поднимается в горле комом. – Когда был «прошлый раз»? Что случилось? Почему я не помню? Почему я «не тот»?»

Хуа Чэн закрыл глаза на мгновение. Когда открыл, в них была только бесконечная усталость и та же неизменная преданность.

– Тогда… все было по-другому. Ты был другим. Ты не был цельным. – Он произнес слово Ши Цинсюаня. – Это сложно. Очень сложно объяснить. И не сейчас. Пожалуйста. – В его голосе впервые прозвучала мольба. Настоящая, глубокая мольба. Не оставить, не спрашивать, пока он не готов.

Се Лянь смотрел на него. Видел боль. Видел страх не за себя, а за него. Видел ту самую, неистребимую преданность. И снова, как на мосту, страх перед неизвестностью уступил место чему-то более сильному. Доверию. И жалости. К этому могущественному человеку, который нес в себе такую страшную тяжесть.

– Хорошо, – тихо сказал Се Лянь. – Не сейчас.

Он отвернулся, чтобы скрыть дрожь в руках. Ему нужно было побыть одному. Он прошел обратно в свою временную комнату, но по дороге заметил приоткрытую дверь в кабинет. Ту самую, с картой и эскизами. Что-то манило его туда. Он вошел.

На большом столе, рядом с ноутбуком, лежала не папка, а большая, тяжелая альбомная книга с кожаным переплетом. Она была открыта. Се Лянь подошел и замер.

Это не были эскизы коллекций. Это были рисунки. Карандашные, угольные, акварельные. Десятки, Сотни, листов за листами. И на каждом – его лицо. Лицо Се Ляня. Но не только нынешнего. В разных ракурсах, в разном возрасте, с разными выражениями: задумчивое, улыбающееся, печальное, спящее. Лицо с портрета Небесного Чиновника. Лицо юноши в простой одежде, похожего на него, но с другим светом в глазах – более надломленным. Лицо ребенка. Все его. Все – он. Столько лет поиска, столько лет тоски, запечатленные в бесконечных вариациях одного и того же лица. Каждый штрих, каждая тень дышали такой любовью, такой болью ожидания и таким мастерством, что захватывало дух. Это был не альбом. Это был памятник. Памятник верности. Памятник вечной тоске по нему.

Се Лянь стоял, не дыша, перелистывая страницу за страницей. Слезы текли по его щекам беззвучно, горячие и соленые. Он чувствовал себя одновременно опустошенным и переполненным. Опустошенным от осознания масштаба этой чужой боли, принесенной в жертву ему. Переполненным… невероятной, давящей тяжестью ответственности за эту любовь? Или… зарождающимся ответным чувством к этому человеку, который хранил его образ в своем сердце сквозь века ада?

Он не услышал, как дверь открылась. Не почувствовал, как Хуа Чэн вошел и остановился в нескольких шагах, увидев его со слезами на глазах, смотрящим на альбом.

– Я… я искал тебя, – тихо сказал Хуа Чэн. В его голосе не было оправдания. Только констатация факта. Грустная и неизбежная, как смена времен года. – Рисовал, чтобы не забыть. Чтобы… чтобы было что искать.

Се Лянь обернулся. Он не вытирал слез. Он смотрел на Хуа Чэна – на его величественную, печальную фигуру в дверном проеме, на его единственный глаз, в котором отражалось все его, Се Ляня, смятение и боль. И в этот момент он понял, что пути назад нет. Что он не может просто вернуться в общежитие, к Фэн Синю и Му Цину, к лекциям и дешевой лапше. Что эта восьмисотлетняя тень легла и на него. Что ему предстоит узнать, кто он был, что он сделал, почему Линь Вэнь назвала его разрушителем, и почему Ши Цинсюань сказал, что теперь он «цельный».

И самое главное – ему предстоит понять, что он чувствует к этому демону в обличье человека, который искал его дольше, чем существуют целые империи, и чья любовь была такой же огромной и пугающей, как сама вечность. Он протянул руку, не к альбому, а в сторону Хуа Чэна. Жест был неуверенным, дрожащим, но решительным.

– Я не знаю, кто я, – прошептал он. – И не знаю, что было. Но я знаю, что хочу понять. – Он сделал паузу, глотая ком в горле. – Помоги мне… Сань-Лан?

Имя сорвалось с его губ само, как ключ, повернувшийся в замке памяти. Он не вспомнил его сознательно. Оно просто пришло.

Хуа Чэн замер. Его лицо, всегда такое сдержанное, исказилось судорогой невероятной, сокрушительной эмоции. Глаза расширились, наполнившись слезами, которые он, казалось, не проливал веками. Он сделал шаг, потом еще один, и упал на колени перед Се Лянем, не в силах устоять. Он не обнял его. Просто прижал лоб к его руке, которую Се Лянь все еще протягивал. Его плечи содрогались от беззвучных рыданий. Восемьсот лет ожидания. Восемьсот лет молчания. И вот – первое, неосознанное, но его имя, сказанное его голосом. Это было не воскрешение. Это было начало искупления.

Се Лянь стоял, чувствуя холодный лоб Хуа Чэна на своей ладони, ощущая его тихие рыдания. Он не отдернул руку. Он смотрел вниз на согбенную спину могущественного демона, сломленного одним словом, и в его сердце, рядом со страхом и непониманием, расцвел крошечный, хрупкий росток чего-то нового. Пока еще не памяти, не любви, но принятия. Принятия их общей, страшной и прекрасной судьбы. Дорога в прошлое была открыта. И они пойдут по ней вместе. Шаг за шагом. Слеза за слезой. Восход за восходом.