~°•🌼🌿Одуванчик❄🧊•°~

Простите что так долго не было главы. Просто учёба в 10 классе сложная, потом идей не было для главы, а потом и вовсе из фд острова ушла. Но хоть я и ушла — я фанфик допишу.

Родной дом уже не казался таким родным как раньше. Такое чувство, что по дому витал сквозняк и чей-то дух: дух правды и горя. Дэвид всё никак не мог взвесить информацию, которую ему передала та пожилая женщина — Ерсель. Мир уже давно перевернулся, душа болезненно ныла а холод медленно тёк по венам. В гостинной горел камин. Дрова уничтожались в языках пламени, сопровождая уничтожение треском сухой коры. Но огонь не давал тепло. Дэвид уставился на пламя, будто что-то там видел в нём загадочное. Но ни ответа на вопрос, ни новой информации он там не видал. Дэвид лишь понимал, что сейчас ему предстоит расплачиваться за грехи отца, как бы он сильно этого не хотел.

Чтобы судить Чарли — нужно больше бумаг. Информация о его преступной жизни есть, покушение на убийство имеется, похищение, мошенничество и большинство других статей, за которые светит казнь. Но Дэвид... Не хотел его казнить. Смерть для Чарли слишком мягко звучит, слишком быстро. Дэвиду испортили восприятие мира, будто взяли лист бумаги и скомкали. Но Дэвид не из тех кто сглотнёт. Если сделали зло — отплати той же монетой. Андерс Ливси, отец Дэвида, всегда учил сына отражать отношение людей, быть зеркалом: "если тебя не уважают — не уважай в ответ! Насолили? Оставили шрамы и синяки? Разбери их в ответ на части!". Всё же, у отца проскальзывал словарный запас, приобретённый в тёмном свете Лондона, в империи Чарли. Казнь отпадает. Дэвид не хочет его убивать, пачкать свои руки в крови. Он хочет сделать всё чисто, но жестоко. Самое жестокое наказание — это когда человек живёт с осознанием, что живёт лишь по воле другого. Но воля другого человека не должна показаться сладкой. Пускай жертва молится, умоляет его убить, лишь бы закончить кошмар. Но Дэвид не даст этому случится. Осталось только придумать как же отплатить Чарли той же монетой. Но на этот случай у Дэвида есть выход.

Кто лучше всего разбирается в пытках и наказаниях? Кто лучше всех забивает гвозди в пальцы, чтобы заполучить запретную и сладкую информацию? Организация "Крикови" лучше всех пытает людей в этом городе. Люди оттуда мирные, дружелюбные, но у всех друзей есть свои скелеты в шкафах, начиная от безобидных, заканчивая отвратительными. Дэвид, недолго думая, вновь отправился в дорогу, быстро накинув на себя пальто и скрывшись в карете.

Дорога до штаба организации была недолгой, но Дэвиду она показалась вечностью. Мысли роились в голове, точно потревоженный улей. Он сжимал в руке расписку отца, ту самую, что нашёл в потайном ящике. Бумага уже истрепалась по краям, но подпись Чарли — размашистая, наглая, с завитком — всё ещё чётко виднелась на пожелтевшем листе. Дэвид смотрел на неё и видел не просто долговую расписку. Он видел приговор. Свой собственный приговор отцу, который теперь предстояло привести в исполнение иначе.
Карета остановилась у неприметного здания в тихом переулке. С виду — обычный жилой дом, каких в Лондоне сотни. Но Дэвид знал: за этой скромной дверью скрывается одна из самых могущественных теневых структур города. Организация, что работала на корону, но методами, от которых у законников кровь стыла в жилах. Он вышел, поправил воротник пальто и решительно направился к двери.
Его уже ждали. Охранник у входа — крупный мужчина со шрамом через всю щёку — молча кивнул и пропустил внутрь. Внутри пахло кожей, табаком и чем-то ещё, неуловимо опасным. Дэвид быстро прошёл по коридору, миновал несколько дверей и оказался перед кабинетом Адама. Из-за двери доносились голоса — знакомый низкий голос Адама и... её голос. Поль.
Дэвид замер на мгновение, прикрыв глаза. Её голос действовал на него странно — сквозь всю боль, сквозь всю тьму, что поселилась в душе, он пробивался тонким лучом света. Он постучал.
— Войдите, — раздалось изнутри.
Дэвид открыл дверь и вошёл. Адам сидел за массивным дубовым столом, заваленным бумагами. Рядом с ним, опершись бедром о край стола, стояла Поль. Увидев Дэвида, она выпрямилась. Её зелёные глаза мгновенно обежали его лицо, считали напряжение, затаённую боль, решимость. Она ничего не сказала, только взглянула на Адама, будто говоря: "я же говорила, что он придёт".

— Ливси, — Адам поднялся из-за стола, протягивая руку. — Мы как раз о вас говорили. Садитесь.
Дэвид пожал руку, но не сел. Он подошёл к столу и молча положил перед Адамом расписку. Потом — контракт отца. Потом — письмо Ерсель. Адам взял документы, надел очки и принялся изучать. Тишина в кабинете стала густой, почти осязаемой. Поль подошла ближе к Дэвиду, встала рядом — не касаясь, но так, чтобы он чувствовал её присутствие.
— Это... — Адам поднял глаза на Дэвида. — Это серьёзно. Очень серьёзно.
— Я знаю, — голос Дэвида звучал ровно, но в нём чувствовалась сталь. — Этого достаточно, чтобы отправить Чарли на виселицу.
— Более чем, — кивнул Адам. — С таким набором даже самый продажный судья не рискнёт его оправдать.
— Я не хочу его вешать, — тихо сказал Дэвид.
Адам снял очки, внимательно посмотрел на друга. Поль тоже повернула голову, вглядываясь в профиль Дэвида.
— Что ты хочешь? — спросила она тихо.
Дэвид медленно перевёл взгляд на неё. В её глазах не было осуждения, не было страха. Только вопрос. Только готовность принять любой его ответ.
— Я хочу, чтобы он страдал, — сказал Дэвид. — Каждый день. Каждую минуту. Чтобы он просыпался и понимал, что его жизнь больше ему не принадлежит. Чтобы он молил о смерти, а смерть не приходила. Чтобы он знал: всё, что он построил, всё, чем он был, — стёрто в пыль. И чтобы в этой пыли не осталось никого, кто бы о нём вспомнил.
Повисла пауза. Адам откинулся на спинку кресла, постукивая пальцами по подлокотнику.
— Это возможно, — наконец сказал он. — Но не через обычный суд. Придётся поработать.
— Затем я и пришёл, — Дэвид встретился с ним взглядом. — Ты знаешь законы. Поль знает методы. Я хочу, чтобы мы сделали это вместе. Чтобы Чарли получил по заслугам. Не по букве закона — по справедливости.
Адам усмехнулся, но усмешка вышла жёсткой.
— Справедливость, говоришь? Знаешь, Ливси, за всё время работы я понял одно: справедливость — это когда каждая сторона получает ровно столько, сколько заслужила. Твой отец... — он запнулся, подбирая слова. — Твой отец заслужил сына, который готов пойти на всё ради его памяти. Чарли заслужил то, что ты для него готовишь.
— Я не ради памяти, — покачал головой Дэвид. — Я ради правды. Ради того, чтобы ложь, которой он опутал мою жизнь, перестала существовать.
Поль молча взяла его за руку. Её пальцы были прохладными, но Дэвиду показалось, что сквозь кожу проникает тепло. Он сжал её ладонь в ответ.
— Хорошо, — Адам хлопнул ладонью по столу. — Тогда работаем. У нас есть документы, есть показания, есть покушение на убийство твоей невесты, — он кивнул в сторону Поль. — Есть убийство твоего отца, пусть и без прямых улик. Есть вся его империя, которую можно разобрать по кирпичикам. Задача: сделать так, чтобы приговор был не просто смертным. Чтобы он был... творческим.
— Творческим? — переспросил Дэвид.
— Именно. — Адам пододвинул к себе лист бумаги, обмакнул перо в чернила. — Давай думать. Что для Чарли самое страшное?
— Потеря власти, — тут же ответила Поль. — Он же паук. Всю жизнь плёл паутину, сидел в центре и дёргал за ниточки. Если выдернуть его из центра — он просто сдохнет. Но если оставить в центре, но оборвать все нити... — она хищно улыбнулась. — Он будет чувствовать, как мимо ползают мухи, но не сможет их схватить.
— Хорошо, — Адам быстро записывал. — Лишить его организации. Не просто посадить её членов, а заставить их публично отречься от него. Чтобы каждый, кого он считал своим, сказал: «Чарли? Никогда о таком не слышал».
— Этим Поль займётся, — кивнул Дэвид.
— Легко, — отозвалась она. — У меня есть должники в его банде. Те, кому он недоплатил, кого подставил. Они споют как миленькие, если пообещать защиту.
— Дальше, — продолжал Адам. — Имя. Чарли слишком дорожит своим именем, своей репутацией в криминальном мире. Надо сделать так, чтобы оно стало синонимом слабости, предательства, трусости.
— Слухи, — подхватила Поль. — Пустить по городу историю, что он сдал всех своих, лишь бы сохранить шкуру. Что на суде он плакал и просил пощады.
— А он будет плакать, — жёстко сказал Дэвид. — Я позабочусь об этом.
Адам посмотрел на него с одобрением.
— Ты меняешься, Ливси. Раньше ты бы побрезговал такими методами.
— Раньше я не знал, что мой отец был палачом, который работал на Чарли, чтобы прокормить меня, — глухо ответил Дэвид. — Раньше я думал, что мир делится на чёрное и белое. Теперь я знаю: есть только оттенки серого. И я выбираю те, что помогут мне уничтожить этого ублюдка.
Поль сильнее сжала его руку.
— Мы уничтожим, — поправила она тихо. — Не ты. Мы.
Дэвид посмотрел на неё. В её зелёных глазах горел тот же огонь, что и в его душе. Но в них было ещё что-то — то, что держало его на плаву. То, что не давало захлебнуться в ненависти.
— Мы, — повторил он.

Они просидели в кабинете Адама до глубокой ночи. Разбирали документы, составляли списки, выстраивали стратегию. Адам оказался настоящим гением в своём деле — он видел дело целиком, как шахматную доску, и просчитывал ходы наперёд. Поль вносила свои коррективы — знание криминального мира, понимание психологии преступников, умение предсказать, как поведёт себя тот или иной человек под давлением. Дэвид же держал в голове юридическую сторону — какие обвинения пройдут, какие доказательства примут, какие свидетели устоят в суде.

К полуночи на столе выросла гора исписанных листов. Адам устало потёр переносицу.
— Кажется, у нас есть план, — сказал он. — Работать будем в три этапа. Первый — сбор показаний от его людей. Второй — общественное давление, слухи, подготовка почвы. Третий — суд, где мы предъявим ему всё разом. Как лавина.
— А приговор? — спросил Дэвид.
Адам помолчал, потом медленно улыбнулся.
— Пожизненное. В одиночной камере. Без права переписки, без права передач, без права посещений. Полная изоляция. Он будет сидеть в четырёх стенах и знать, что снаружи мир идёт своим чередом, а он — никто. Никто и ничто. Гнить заживо в собственном бессилии. А если он накосячит, или что-то не понравился начальству в его поведении — тогда можно и мучительно казнить.
Дэвид кивнул. Это было именно то, чего он хотел.
— И ещё кое-что, — добавил Адам. — Я договорюсь с тюремщиками. Раз в месяц, скажем, по средам, они будут зачитывать ему вслух газеты. С криминальной хроникой. Где будет написано, как его империя рушится, как его люди получают сроки, как его имя вымарывают из всех отчётов. Пусть знает.
— Ты дьявол, Фишер, — усмехнулась Поль.
— Учусь у лучших, — Адам кивнул в её сторону.
Дэвид поднялся, чувствуя невероятную усталость во всём теле. Но вместе с усталостью пришло странное облегчение. План был готов. Оружие выковано. Оставалось только нанести удар.
— Спасибо, Адам, — сказал он искренне.
— Не за что, — отмахнулся тот. — Чарли давно перешёл мне дорогу. Я только рад помочь его закопать. Идите уже. Завтра снова работать.

Они вышли на улицу вдвоём. Ночь встретила их холодом и редким снегом, падавшим с тёмного неба. Дэвид поднял воротник, Поль плотнее запахнула плащ. Не сговариваясь, они пошли пешком — карету Дэвид отпустил, а возвращаться в дом Адама за своей не хотелось.
Город спал. Редкие фонари бросали жёлтые пятна на мокрую мостовую. Тишина стояла такая, что было слышно, как снежинки касаются земли. Дэвид и Поль шли медленно, плечом к плечу, и молчали. Но молчание это не было тяжёлым. Оно было наполнено чем-то тёплым, текучим, что связывало их крепче любых слов.
— Ты как? — наконец спросила Поль.
Дэвид долго не отвечал. Потом остановился, поднял голову к небу. Снег падал на его белые волосы, на бледное лицо, таял на губах.
— Не знаю, — честно сказал он. — Кажется, я должен чувствовать облегчение. Мы придумали, как его наказать. Но внутри... пустота. Будто я раз за разом переживаю всё заново. Смерть отца. Его ложь. Свою слепоту.
Поль встала напротив него, заглянула в глаза.
— Это пройдёт, — сказала она. — Не сразу, но пройдёт. Ты не виноват в том, что сделал твой отец. Ты не виноват в том, что не знал. Ты вообще ни в чём не виноват, Дэвид.
— А если виноват? — спросил он тихо. — Если я должен был заметить? Должен был спросить, откуда у отца деньги? Должен был...
— Замолчи, — перебила Поль, и в её голосе не было злости, только твёрдость. — Замолчи и послушай меня. Твой отец любил тебя. По-настоящему. Он сделал то, что сделал, чтобы ты жил. Чтобы ты стал тем, кем стал. Ты можешь злиться на него за ложь. Можешь ненавидеть Чарли. Можешь оплакивать своё детство, которое оказалось не таким, как ты думал. Но не смей винить себя. Слышишь? Никогда.
Она взяла его лицо в ладони. Её пальцы — такие маленькие по сравнению с его щеками — были тёплыми, несмотря на холод.
— Ты хороший человек, Дэвид Ливси, — сказала она. — Самый хороший из всех, кого я знаю. И я люблю тебя. Не за твоё прошлое, не за твоего отца, не за твою должность. А за то, что ты есть. За то, как ты смотришь на мир. За то, как ты смотришь на меня. За то, что даже сейчас, когда внутри тебя всё горит, ты думаешь не о мести, а о справедливости.
Дэвид смотрел на неё. На её веснушки, которые даже в темноте казались россыпью звёзд. На зелёные глаза, в которых отражался свет далёкого фонаря. На губы, которые произносили слова, лечащие лучше любого лекарства.
— Я люблю тебя, Поль, — сказал он хрипло. — Так сильно, что иногда мне становится страшно. Страшно, что это может закончиться. Что ты однажды поймёшь, какой я на самом деле, и уйдёшь.
— Глупый, — она улыбнулась. — Я уже знаю, какой ты на самом деле. И я никуда не уйду. Ты же помнишь наш договор? Партнёрство. А партнёры не бросают друг друга в беде.
Она привстала на цыпочки и поцеловала его. Легко, едва касаясь губами. Но Дэвид чувствовал этот поцелуй всем телом, каждой клеточкой. Он обнял её, притянул к себе, уткнулся лицом в её волосы, пахнущие снегом и чем-то родным.
— Спасибо, — прошептал он.
— За что?
— За то, что ты есть.
Она тихо рассмеялась, и этот смех разогнал остатки тьмы в его душе.
— Пойдём, ангел мой падший, — сказала она, беря его за руку. — Нас дома ждёт холодная постель и, надеюсь, Каркуша не сожрал все мои запасы чая.
— Он скорее сожрёт твои перчатки, — улыбнулся Дэвид.
— Пусть только попробует, — пригрозила Поль. — Я из него чучело сделаю.

Они пошли дальше, рука в руке, и снег падал на них, укрывая белым покрывалом. Город спал, не зная, что этой ночью двое людей заключили союз крепче любой клятвы. Союз, рождённый в боли, скреплённый любовью и закалённый общей целью.
Впереди их ждала война. Но в эту минуту — только эта минута была важна. Только снег, только тепло ладони в ладони, только тихий смех и обещание, что всё будет хорошо.
Потому что они были вместе. А вместе они могли всё.

Продолжение следует...