Глава 27. Святые и грешники
Необъяснимое томление в груди мгновенно пробудило ее ото сна. Беспокойство, словно назойливый комар, не давало покоя, заставляя Хюррем отбросить остатки дремы. Тишина, казалось, царила в покоях, но что-то неуловимо вибрировало в воздухе, заставляя насторожиться. Комнату окутывал призрачный серый полумрак, проникающий сквозь неплотно задернутые шторы, а за окном небо затянули свинцовые тучи, предвещая ненастный день.
Хюррем устало провела рукой по растрепавшимся волосам и сделала глубокий вдох, пытаясь унять нарастающее волнение. Рядом тихо засопел Ибрагим, его лицо, расслабленное и безмятежное, выражало глубокий сон. Уголки ее губ тронула легкая, нежная улыбка. Но тревожные мысли, подобно крадущимся теням, затаились на задворках сознания, не давая полностью расслабиться.
Она медленно опустилась обратно на подушку и пристально всмотрелась в лицо спящего мужчины. Ее взгляд внимательно изучал каждую морщинку, каждый рубец, хранящие безмолвную историю его жизни. Ей хотелось прикоснуться к ним кончиками пальцев, ощутить тепло его кожи, почувствовать его близость. Тело наполнилось волной приятной неги от осознания того, что этот человек занял такое прочное место в ее сердце, что раньше казалось невозможным и немыслимым. Эта нежная, но властная любовь, пугала и одновременно дарила ей невероятную силу. Однако, сквозь призму чувств пробивались ростки сомнений.
Любовь...
Она провела языком по губам, словно пробуя это слово на вкус. Действительно ли то, что между ними, можно назвать этим высоким чувством? Хюррем перевернулась на спину и закрыла глаза. Она устала от терзающих ее сомнений, от страха потерять все в один миг, от постоянного ожидания подвоха. После стольких лет боли ей было трудно расслабиться. И почему-то она была уверена, что Ибрагим испытывает то же самое.
Он, как и она, был выкован из стали испытаний, его душа носила шрамы предательств и потерь. Возможно, именно поэтому их притянуло друг к другу с такой неумолимой силой, как две половинки одного разбитого целого, ищущие исцеления в объятиях друг друга. Но исцеление ли это, или просто временная передышка перед новой бурей? Вопрос, который неотступно преследовал ее, змеей обвиваясь вокруг сердца.
— Оказывается, мне очень нравится твой задумчивый вид...
Хриплый голос вырвал её из оков мыслей, а нежное прикосновение губ к оголённому плечу призвало волну приятной дрожи. Хюррем улыбнулась, запуская пальцы в его волосы. Паргалы, словно вкусив запретный плод, не мог остановиться, оставляя влажные следы поцелуев на её ключицах, поднимаясь к шее. Когда его лицо замерло напротив, она предвкушала сладостный, завершающий поцелуй. Но он лишь коротко чмокнул её в щеку и отстранился.
Её брови удивленно взметнулись вверх. Такой сдержанности она не ожидала. В его глазах плясали озорные искорки, словно он нарочно испытывал её терпение. За то время, что они успели сблизиться, Хюррем поняла: Ибрагим любил играть с ней, дразнить и провоцировать, заставляя сгорать от желания.
— Предвкушение порой слаще самого плода... — проговорил он тихим, бархатным голосом, проведя пальцем по контуру её губ.
Его слова были подобны тонкому шелку, обволакивающему её, одновременно дразня и успокаивая. Хюррем почувствовала, как румянец заливает её щеки, и прикусила губу, стараясь скрыть волнение, охватившее её.
— Ты прав, — прошептала она, стараясь, чтобы голос звучал ровно и уверенно. — Но не стоит забывать, что ожидание может быть не только сладким, но и мучительным. И кто знает, что произойдет, пока мы ждем.
Хюррем поднялась с ложа и в этот момент кто-то настойчиво забарабанил в двери. Страх разрядом пробежал по всему телу, поднимая за собой панику. Рыжеволосая заметалась по сторонам, подбирая одежду с пола, а Ибрагим судорожно приводил себя в порядок.
— Что случилось? — первым делом спросил грек, когда распахнул двери.
Хюррем тем временем вжималась в стену, напряжённо вслушиваясь в диалог.
— Паша Хазретлери, беда случилась... — прозвучал взволнованный голос.
***
Пасмурное небо словно оплакивало случившееся, нависая над дворцом свинцовой тяжестью. Кучка любопытных слуг, словно мотыльки на пламя, окружила небольшой уголок сада, где стража поднимала с земли тело, туго обмотанное в белую простыню.
Султан, обычно невозмутимый, сейчас стоял с горечью в глазах, глядя на багровую полосу, оставленную на земле. Кровавый след тянулся от кустов роз. Валиде лишь безмолвно качала головой, сжимая кулаки до побелевших костяшек. Махидевран, стоявшая неподалеку, закрывала рот ладонями, не в силах поверить своим глазам.
В этот момент, не заботясь ни о приличиях, ни о дворцовом этикете, из дверей выбежали Ибрагим и Хюррем.
Тело как раз проносили мимо. Из-под простыни свисала мертвенно-бледная рука. И Хюррем увидела его. На запястье, среди посиневшей кожи, блеснул знакомый браслет. Тот самый, который она видела совсем недавно на живом человеке.
Ее губы дрогнули, выдохнув шепот, почти неслышный в этом театре скорби:
— Ох, Гюльфем...
— Повелитель, Валиде, примите мои соболезнования, — голос Ибрагима прозвучал приглушенно.
Он приблизился к Султану, готовый разделить его бремя.
— Что произошло? — Хюррем задала вопрос, не отрывая взгляда от тела. Она ощутила на себе тяжелый, оценивающий взгляд Валиде, но предпочла проигнорировать его.
— Спасибо, Ибрагим... Ее нашли здесь... недавно... — Сулейман говорил глухо, отстраненно, словно сам не верил в происходящее. Он стоял неподвижно, как будто изваяние, высеченное из горя.
— О, Аллах! Какое же горе! — Турна прибежала, задыхаясь, подбирая подол своего платья, словно опасаясь запачкать его о пролитую кровь. — Кто же посмел?...
Она бросилась в объятия Султана, вцепившись в его кафтан, ища утешения. Хюррем, не обращая внимания на разыгрываемый спектакль, внимательно осматривала место, где нашли тело, а затем подняла взгляд на балкон покоев, где жила Гюльфем.
— Может быть, она сама?... — предположила рыжеволосая, и ее слова, словно ледяной ветер, пронеслись по саду, вызвав недоумение и ужас.
— Зачем ей это? — раздраженно поинтересовалась Хафса, в ее голосе слышалось нескрываемое презрение.
— Смерть Хатидже Султан сильно ударила по ней, — вмешался Ибрагим, пытаясь смягчить остроту ситуации.
— Гюльфем была предана династии, но потеряла смысл жизни, — Махидевран не осталась в стороне, выдвигая свою версию трагедии.
Сулейман отстранил от себя Турну и на мгновение закрыл глаза, словно пытаясь изгнать из памяти ужасную картину.
— Всё обязательно выяснится. Пусть Аллах упокоит её душу, — прошептал он. — Приготовьте всё необходимое для погребения. Ибрагим, проследи за этим лично.
Ибрагим поклонился. Сулейман, поддерживаемый Турной, отправился во дворец, Валиде последовала за ними, напоследок бросив неприязненный взгляд на оставшуюся троицу.
— Гюльфем осталась совершенно одна. Каждый переживал свое горе, и никто не позаботился о ней. Ее ведь не было видно эти дни. Бедняжка коротала часы в покоях, — проговорила Махидевран, глядя на окровавленный куст роз.
— Слишком много скорби. Смерть ходит за нами по пятам. Нужно быть бдительными, — мрачно произнесла Хюррем, подавив желание коснуться руки Ибрагима, чтобы унять подступающую тревогу.
— Нужно убедиться, что это действительно самоубийство... — пробормотал Паргалы, задумчиво поглаживая подбородок. Он перевел взгляд на женщин, стоявших перед ним. — Прошу вас, госпожи, вернитесь в свои покои.
Его взгляд, исполненный предостережения, скользнул по каждой из них, но дольше задержался на Хюррем. Она почувствовала его беспокойство, словно физически, и в ответ слабо улыбнулась, пытаясь успокоить.
— Пожалуй, я прогуляюсь. Эти стены душат меня. К тому же, стража рядом, — произнесла Махидевран, бросая косые взгляды то на визиря, то на сестру Султана.
— Мне тоже необходимо немного свежего воздуха. Возвращайтесь во дворец, Паша. У вас много дел, — добавила Хюррем, стараясь сохранить ровный тон.
— Хорошо, — ответил Ибрагим с едва заметной улыбкой. — Но не забывайте свои слова, госпожа. Осторожность превыше всего.
— Разумеется...
Ибрагим помедлил, словно не желая уходить, но, осознавая, что его поведение становится все более вызывающим, взял себя в руки и ушел. Хюррем с тревогой смотрела ему вслед.
— Значит, вы не стали дожидаться моей кончины и наконец-то нашли общий язык? — с лукавой улыбкой спросила Махидевран, беря Хюррем под руку.
— Эм... можно сказать и так, — пробормотала Хюррем, избегая взгляда подруги.
Махидевран многого не знала, и Хюррем не представляла, как ей все объяснить. Да и стоит ли? Будущее казалось слишком неопределенным.
— И это к лучшему. В такие времена нужно держаться вместе. У меня неспокойно на душе...
Они медленно брели по тропинке вглубь сада. Шелест листьев и пение птиц не приносили умиротворения, а лишь усиливали гнетущее чувство тревоги. Махидевран крепче сжала руку Хюррем, будто ища защиты от невидимой угрозы. Сама рыжеволосая оглядывалась по сторонам, стараясь уловить хоть малейший признак опасности.
— Как там Мустафа? — поинтересовалась рыжеволосая, решив нарушить гнетущее молчание.
Услышав тяжёлый вздох черкешенки, Хюррем внутренне напряглась.
— Минувшие события не прошли для него бесследно, однако...
Сестра Султана наклонилась к черкешенке ближе, понижая голос до полушёпота:
— Что случилось, Махидевран? Говори откровенно.
— Он... он слишком увлечен одной наложницей. Безумно влюблен как мальчишка. Я боюсь, Хюррем. Боюсь, что эта страсть ослепит его, приведет к ошибкам, которые дорого ему обойдутся. Он шехзаде, наследник престола! Он не может позволить себе такую слабость, — голос Махидевран дрогнул, в глазах блеснули слезы.
Хюррем снисходительно улыбнулась расслабившись.
— Махидевран, я понимаю твою тревогу. Но Мустафа – молодой мужчина. Он должен испытать любовь, радость, разочарование. Он должен учиться на своих ошибках. Нельзя оградить его от всего на свете, держать в золотой клетке. Это сломает его, а не защитит.
— Но если его чувства используют против него? Если эта женщина окажется предательницей, врагом? — Махидевран не могла скрыть своего страха.
Хюррем вздохнула.
— Твоя задача, Махидевран, быть рядом с сыном. Не давить на него, не диктовать, а оберегать и наставлять. Будь его опорой, мудрым советчиком. Покажи ему возможные опасности, но дай ему право выбора. Он должен научиться сам отличать правду от лжи, друга от врага. Это и есть путь настоящего правителя.
Махидевран слушала Хюррем, впитывая каждое слово, как путник в пустыне - каплю воды. В ее сердце медленно угасала паника, уступая место надежде. Она понимала, что Хюррем права. Мустафа должен пройти свой собственный путь, набить собственные шишки. Но она, как мать, не могла просто стоять в стороне, наблюдая, как сын идет к пропасти.
— Я постараюсь, — тихо проговорила черкешенка, чувствуя, как тяжелый камень падает с ее плеч. — Я буду рядом, как ты и говоришь. Буду его опорой. Но, Хюррем... Будь и ты рядом. Твой совет и опыт могут быть бесценны для него.
Рыжеволосая кивнула, ее взгляд стал серьезным.
— Мустафа - достойный шехзаде. Он обладает благородством и мудростью, которые редко встретишь в его возрасте. Я буду помогать ему, если он попросит. Но он должен сам обратиться за помощью. Иначе это будет выглядеть как вмешательство в его дела, что может только навредить.
Госпожи побродили ещё какое-то время, а затем Хюррем изъявила желание вернуться. Махидевран захотела остаться. Рыжеволосая не возражала.
Когда госпожа скрылась, то черкешенка села на скамейку и вновь вернулась мыслями к сыну.
— Зачем же я выбрала именно её? — сокрушалась мать наследника, вспоминая, как сама указала на миниатюрную русоволосую девушку.
Тишину нарушили чьи-то приближающиеся шаги. Махидевран резко выпрямилась, и сердце её замерло, когда она увидела, кто направляется к ней.
Прошло всего несколько дней с их последней встречи, но для неё это была целая вечность, наполненная отчаянными попытками вычеркнуть его из памяти. И вот, он снова здесь, словно насмехаясь над её усилиями.
Эдем, увидев её, невольно замедлил шаг. Он уже почти потерял надежду когда-либо снова увидеть госпожу. Сердце бешено колотилось, но он спрятал волнение за привычной маской спокойствия. Легкая улыбка тронула его губы, и он почтительно поклонился.
— Госпожа, рад видеть вас в добром здравии, — произнес он ровным голосом.
Махидевран с трудом сглотнула подступивший к горлу ком и лишь коротко кивнула в ответ.
— Здравствуй.
Мужчина держался с достоинством, как и всегда, но госпожа не могла не заметить темные круги под его глазами и усталый, потухший взгляд. На его щеке виднелся грязный след от сажи – явный признак того, что он был занят ликвидацией последствий мятежа, охватившего Топкапы.
— Как ты? — спросила она, не в силах сдержать беспокойство.
Эдем пожал плечами, стараясь казаться невозмутимым.
— Все хорошо, госпожа. Служба есть служба. А вы, как поживаете вдали от дворца? Не скучаете по привычной суете?
Черкешенка отвела взгляд, рассматривая пожухлую траву под ногами.
— Скучаю. Но здесь тише и спокойнее.
Несколько минут они молчали, каждый погруженный в свои мысли. Пасмурное небо будто отражало их душевное состояние – сумрачное и неопределенное.
— Топкапы сильно пострадал? – спросила она, стараясь придать своему голосу ровный, безразличный тон.
Эдем слегка склонил голову.
— Да, госпожа. Сейчас ведется оценка ущерба и планируются восстановительные работы.
Он говорил сухо, по-деловому, словно докладывал о состоянии дел. Махидевран почувствовала укол разочарования. Она отвела взгляд, устремив его на цветы, росшие неподалеку.
— Ты, должно быть, очень устал, — проговорила она тихо, почти шепотом.
Эдем на мгновение замер. В ее голосе прозвучала нотка, которую он не слышал уже давно – нотка заботы и беспокойства. Он поднял глаза и встретился с ее взглядом. В глубине ее глаз он увидел то, что так отчаянно хотел увидеть – отблеск Махидевран той ночью.
— Усталость – это ничто, госпожа, — ответил мужчина, стараясь скрыть дрожь в голосе. — Главное, что все живы и здоровы. Почти. Примите мои соболезнования.
— Благодарю, — мать наследника поднялась, расправляя складки платья и в её ладони оказался белоснежный шёлковый платок, который она протянула бостанджи. — Не стоит идти в таком виде к Султану.
На том Махидевран оставила растерянного Эдема в одиночестве.
***
Сидя на мягкой тахте, Валиде Султан массировала виски кончиками пальцев. В другой руке она держала чашу с травяным отваром, приготовленным лекарем от мучительной головной боли.
— Беда одна за другой, — прошептала она, голос её звучал устало и надломленно.
— Очень жаль, госпожа. Гюльфем не заслуживала такого, — сокрушалась Дайе Хатун, стоя рядом с ней. В её голосе звучала искренняя печаль.
Валиде вздохнула, отпивая глоток горького напитка.
— Чему быть, того не миновать. Ни мою дочь, ни Гюльфем уже не вернуть. Стоит озаботиться текущим течением дел, — ответила она, пряча свои истинные чувства за непроницаемой маской.
В её глазах мелькнула тревога.
— Хюррем и Ибрагим сблизились - это очевидно. Я должна знать о каждом их шаге. Найди надёжных людей, Дайе. Я не хочу, чтобы повторилось, как в прошлый раз.
— Как прикажете, госпожа... — прошептала Дайе, склонив голову в знак повиновения.
— И что там насчёт Балкана? Ты сделала как я велела? — в последний миг спохватилась женщина, чуть приподнимаясь.
Дайе повернулась к госпоже с довольной улыбкой.
— Сделала, госпожа.
— Отлично...
***
За оконными стеклами монотонно барабанил дождь, а в стенах дворца, в покоях самого Султана, повисло гнетущее молчание. Сулейман, Ибрагим и Матракчи, склонившись над столом, обсуждали насущные дела.
— Повелитель, лекарь подтвердила отсутствие иных повреждений на теле Гюльфем Хатун, — доложил Паргалы, внимательно наблюдая за тем, как тень печали омрачает лицо Султана. — В покоях покойной нашли дневник, где она изложила свои последние мысли. Почерк её...
Сулейман, с трудом сдерживая эмоции, произнес:
— Не смогли уберечь здесь, но там ей будет лучше. С сестрой...
Ибрагим, склонив голову, ответил, чувствуя, как тяжесть скорби сдавливает его сердце, ответил:
— Аминь.
— Что по другому делу, Матракчи?
Сулейман перевел взгляд на Насуха.
— Один из выживших янычар рассказал, что однажды видел, как к лучнику Давуду-аге приходил неизвестный. Это было ночью, лица он не разглядел, но видел, как тот что-то передавал, вероятно, золото.
— Янычары получали достойное жалование, покрывающее их нужды и нужды семей, однако соседка сообщила, что сестра Давуда приобрела дорогие украшения, которых раньше не могла себе позволить, а мать перестала торговать тканями, — добавил Паргалы.
— Вполне вероятно, они тратили золото того предателя, — предположил Насух.
— Верно. Задача Давуда заключалась в том, чтобы сеять сомнения среди сослуживцев и подстрекать их к бунту, — заключил грек, его взгляд стал твердым, полным решимости.
Сулейман нахмурился, его взгляд стал острым и пронзительным.
— С его семьёй лично говорили?
— Пробовали. Они убиты горем. Среди тел его пока не опознали, поэтому неизвестно жив он или мёртв.
— За его домом стоит понаблюдать. Если он жив, то обязательно появится, — в голосе Сулеймана звучала сталь, предвещающая неминуемое наказание для предателей.
— Я продолжу опрашивать жителей квартала, где проживает семья Давуда. Возможно, кто-то еще видел подозрительных лиц или заметил необычные события, — добавил Матракчи.
— Хорошо. Теперь можете идти и возвращайтесь лишь с новостями.
Матракчи, склонив голову, удалился. Ибрагим же остался, его взгляд был прикован к Султану. Что-то тяготило его, и это было не простое беспокойство о текущих событиях.
— Повелитель, — начал Ибрагим, следуя за Сулейманом на террасу, — Бремя, которое вы несете, слишком велико. Позвольте разделить его.
Султан, перенеся свой вес с трости на перила, глубоко вздохнул.
— Меня волнует Хюррем...
Мужчина перевёл взгляд на балкон сестры, вспоминая вчерашний разговор с Валиде.
Хафса, метаясь по комнате, возмущенно всплескивала руками.
— Недопустимо! Своим поведением она позорит нас, Сулейман! — кричала она, в то время как сын, нахмурившись, смотрел в одну точку, вспоминая инцидент в лазарете. — Говорю тебе, сын мой, Хюррем не в себе. Лучше выслать ее обратно, пока не стало хуже... С ее появлением на нашу голову обрушились одни несчастья!
— Довольно, Валиде. Успокойтесь, — устало ответил Сулейман, чувствуя, как от гнева матери начинает болеть голова. — Эти ужасные события оставили след на всех нас. Уверен, Хюррем осознает свои поступки.
— Осознает? Как же, — фыркнула Валиде, приближаясь к сыну и нависая над ним. — Об этом твой отец запретил говорить, но... ее мать тоже была не в своем уме. И Селим поступил правильно, когда изгнал их. Так он обезопасил тебя, меня, твоих сестер. История повторяется. Подумай об этом, ведь у тебя есть сыновья...
Открывшаяся правда поразила Сулеймана и заставила его задуматься.
— Понимаю, Повелитель. Нервы сейчас у всех на пределе, и госпожа не исключение, — попытался оправдать рыжеволосую Ибрагим.
— Для такого гнева разве это оправдание, Паргалы? — Султан пристально посмотрел на него. — Она не простолюдинка, чтобы бросаться на людей с кулаками. И разве безумная, чтобы не понимать последствий?
— Повелитель, я не осмелюсь давать вам советы в таком деликатном вопросе. Но, возможно, стоит поговорить с Хюррем Султан. Узнать, что движет ею. Понять, что происходит в её душе.
— Хорошо, — произнес Сулейман, отрывая взгляд от пейзажа. – Я поговорю с ней.
Ибрагим не был уверен, что Хюррем откроется, но он не мог позволить сомнениям в отношении нее укорениться в сердце Султана. Это могло привести к непредсказуемым последствиям.
Когда Паргалы собирался оставить Султана, в покои вошёл привратник.
— Повелитель, прибыла Шах Султан.