Глава 26. Откровение
На небе царила луна, а дорожки сада мягко освещались мерцающими факелами. Однако, устремившейся вглубь сада девушке преградили путь два стражника, чьи лица были скрыты полумраком.
— Хатун, куда путь держишь в такой час? — прозвучал грубый голос одного из них.
Нигяр, ничуть не смутившись, ответила ровным голосом:
— Приказ госпожи. Мне велено нарвать немного роз для покоев. Я буду совсем рядом.
Мужчина окинул ее долгим, изучающим взглядом, словно пытаясь разгадать ее истинные намерения, но в итоге молча посторонился, пропуская ее.
Конечно, Нигяр слукавила. Оставаться в одиночестве в стенах покоев стало невыносимо. Разговор с Хюррем оставил в ее душе тягостное смешение чувств. Она тревожилась за госпожу и много размышляла. От неё не укрылось, как зажёгся взгляд госпожи, когда её вызвал визирь. Что-то между ними случилось, и девушку терзали смутные догадки, но рыжеволосая, конечно, не поделится.
Нигяр тихо вздохнула, полная мрачных предчувствий. Свернув на другую тропу, она тут же отпрянула назад, не ожидая увидеть на садовой лавке Насуха Эфенди, погруженного в свои мысли.
Он застыл неподвижно, словно изваяние, устремив взгляд в лунный свет. Нигяр не могла понять, что привело его сюда в столь поздний час. Она хотела было незаметно уйти, но художник её заметил.
— Нигяр? Что ты делаешь здесь так поздно? — его голос был тихим, но в ночной тишине сада прозвучал отчётливо.
Нигяр замялась, но решила ответить честно, насколько это было возможно.
— Не спится, решила немного прогуляться, — ответила она, пожав плечами.
Художник кивнул, словно понимая её состояние. В его взгляде читалась печаль, что-то созвучное её собственным чувствам. И он будто позабыл ради чего произошла их первая встреча. Тени подозрения больше не было в глазах.
— А ты, Эфенди? Что привело тебя сюда? — спросила она, стараясь придать своему голосу непринужденность, хотя внутри все дрожало.
Матракчи медленно перевел взгляд с луны на Нигяр. В его глазах по-прежнему плескалась грусть, но теперь в них появилось что-то еще – то ли усталость, то ли разочарование. Девушка почувствовала неловкость под его изучающим взглядом. Ей казалось, что Насух Эфенди видит ее насквозь, читает ее мысли, полные смятения.
— Считай тоже не спится, — тихо ответил он, едва заметно усмехнувшись.
Он тяжело вздохнул и опустил глаза на свои колени. Нигяр заметила там пергамент с рисунком. Любопытство заставило её подойти ближе и вытянуть шею, чтобы рассмотреть его. Насух, конечно, заметил её интерес, но не стал возражать, а наоборот, повернул лист так, чтобы на него падал свет.
— Теперь Топкапы выглядит вот так, — пояснил мужчина.
Каждая деталь рисунка с поразительной точностью передавала новую атмосферу некогда величественного дворца. Нигяр не испытывала к нему такой привязанности, как, наверно, многие другие обитатели Топкапы, но даже она почувствовала щемящую тоску.
Тишина снова опустилась на сад, нарушаемая лишь стрекотом цикад и шелестом листьев. Нигяр чувствовала, как эта тишина сгущается вокруг них, словно полог, скрывающий их от всего мира. Ей хотелось что-то сказать, заполнить эту неловкую паузу, но слова застревали в горле.
Внезапно Матракчи поднялся и тихо произнёс:
— Мне пора. Доброй ночи.
Нигяр проводила его взглядом. Тень деревьев поглотила фигуру мужчины, словно он растворился в ночи, оставив после себя лишь ощущение недосказанности.
Вздохнув, она присела на скамейку, где только что сидел Матракчи. Место еще хранило тепло его тела, и это ощущение заставило ее вздрогнуть. Она чувствовала себя странно, словно нарушила чье-то личное пространство, вторглась в мир, куда ей не было доступа. И, вспомнив тот вечер в таверне, откровение мужчины, поняла, что так и было.
Спустя несколько минут Нигяр решила вернуться во дворец, но прежде сорвала несколько цветов, вспомнив недоверчивый взгляд стражника. Когда ее силуэт начал удаляться в сторону входа, от одного из деревьев отделилась тень...
***
— Ибрагим.
Дверь за спиной хлопнула, отрезав их от внешнего мира. Мужчина, что до этого неподвижно стоял у окна, развернулся, а на губах расцвела лёгкая, но усталая улыбка. Хюррем выдохнула, почувствовав, как напряжение, сковывающее её сердце, немного ослабло. Узнав, что Ибрагим ждёт её, она испытала радостное волнение, но по дороге к нему в голове пронеслись множество неутешительных мыслей. Вдруг новая беда?
Она подошла ближе, и её взгляд встретился с его. В глазах Ибрагима читалась забота, но и тень тревоги. Стараясь скрыть дрожь в голосе, рыжеволосая начала разговор первой.
— Что-то случилось?
Мужчина шагнул к ней, и в этот момент Хюррем почувствовала, как её сердце забилось быстрее.
— Я слышал, что сегодня случилось, — сказал он, и в его голосе прозвучала тяжесть. — Но сначала как ты себя чувствуешь?
Сестра Султана улыбнулась, стараясь развеять мрачные мысли.
— Уже в порядке, Ибрагим.
Он кивнул, но в его глазах оставалась тень беспокойства. Хюррем, заметив это, продолжила:
— Не стоит об этом беспокоиться.
Паргалы приподнял бровь, явно собираясь возразить.
— Не стоит об этом беспокоиться, — повторила она, стараясь придать своему голосу уверенность.
Ибрагим не верил ей. Его взгляд был проницательным, и Хюррем почувствовала, как его внимание проникает в самую суть её переживаний. Рыжеволосая отвела глаза, чтобы не выдать себя, но в этот момент её мысли метались, как птицы в клетке.
— Хорошо, — вздохнул мужчина, решив, что непременно разберётся с этим позже.
После череды напряжённых дней у него не осталось сил. Он смог вырваться из этого круговорота лишь на сутки и уже с утра всё начнётся по новой. И сейчас грек хотел провести это драгоценное время с рыжеволосой госпожой. Хюррем, словно почувствовав его мысли, прижалась к нему, ища утешения в объятиях.
Ибрагим приобнял её в ответ, чувствуя, как её тепло разливается по его телу. Лёгкий аромат, исходящий от её волос, успокаивал его нервы, натянутые как струны. Он закрыл глаза, стараясь запомнить этот момент тишины и покоя.
Они долго стояли так, молча, наслаждаясь близостью друг друга. Слова были излишни. Каждый из них понимал, как мало у них времени, чтобы быть вместе.
Потом грек нежно взял за руку девушку, и они устроились на тахте, не отпуская друг друга. Хюррем приподняла голову и несколько минут изучала его задумчивое, изрезанное шрамами лицо. Затем она потянулась к одному из рубцов и аккуратно провела по нему пальцем, от чего Ибрагим слегка вздрогнул.
— Ибрагим.
— М?
Ни на секунду не задумавшись Хюррем спросила:
— Как это было?
Мужчина нахмурился и посмотрел на неё, пытаясь найти ответ в её глазах.
— Что именно?
В тот же миг он осознал, ощущая тёплые прикосновения на своей коже. Хюррем же, увидев отражение его чувств, осознала свою опрометчивость. Она прильнула к нему, уткнувшись в грудь, и услышала учащенное биение сердца.
— Не говори. Прости.
Ибрагим молчал, собираясь с мыслями. Воспоминания хлынули потоком, пробуждая боль и ярость. Он не хотел делиться этим с ней, не хотел омрачать их хрупкий мир тенями прошлого. Но ее вопрос задел что-то глубоко внутри, и он понял, что не сможет уйти от ответа.
— Если мы решили быть вместе, то и о прошлом стоит знать, — хмыкнул грек, отстранился и сел на тахте, глядя куда-то в сторону. — Начну откровение первым.
Ибрагим вздохнул, словно собираясь с духом. Он начал рассказывать, медленно и неохотно, словно вытягивая слова из самой глубины своей души, пока картинка ярко выстраивалась перед глазами.
Тот день почти не отличался от других, но мирная идиллия была нарушена: в Анатолии вспыхнуло восстание, и Султан, осознавая всю серьезность ситуации, отправил Ибрагима для решения проблемы.
Задача оказалась решена на удивление быстро, и вот, спустя несколько дней, Паргалы уже приближался к Стамбулу в предвечерних сумерках. От дворца его отделяла лишь узкая лесная дорога, петлявшая между деревьями на несколько километров.
Ибрагим, уставший после напряженных дней, уже почти дремал, сидя на коне. Он из последних сил пытался удержать себя в реальности, когда внезапно в тишине раздался шорох. Листья зашевелились, хотя ветер не дул, и это заставило его насторожиться.
Инстинктивно он схватился за оружие. Охрана, не дожидаясь приказа, бросилась вперед. Завязалась короткая, но яростная схватка. Тела нападавших и защитников падали вперемешку. Дикая усталость сковывала движения, притупляла реакцию. Грек чувствовал, как силы покидают его, что сыграло против. Последнее воспоминание, которое осталось в его сознании, — это мгновение, когда мир вокруг него погрузился в темноту.
Возвращение к реальности выдалось мучительным. Сознание пробивалось сквозь пелену боли и оцепенения. Голова пульсировала отвратительной, изматывающей болью, а озноб пронизывал каждую клеточку тела. В отдалении слышался размеренный, почти гипнотический стук капель.
Его окружала непроглядная тьма, лишь изредка разрываемая тусклыми отблесками, позволяющими различить грязные, покрытые плесенью стены. Холодный камень давил на обнаженную кожу. Движения были невозможны – руки намертво зафиксированы грубыми, ржавыми цепями. Паргалы ощущал засохшую кровь, покрывавшую его лицо коркой, и смутно помнил, что предшествовало этому кошмару.
Собрав последние остатки воли, грек попытался пошевелить скованными конечностями. Цепи противно заскрипели, впиваясь в плоть. Боль пронзила тело, но принесла с собой и ясность. Он должен найти способ освободиться.
Вглядываясь в темноту, Ибрагим старался рассмотреть хоть что-то, что могло бы ему помочь. Ржавчина на цепях? Обломок камня на полу? Любая мелочь могла стать ключом к спасению. Он должен использовать свой ум, если сила была отнята.
Внезапно, в глубине подземелья, послышались шаги. Визирь не питал иллюзий и знал, что наверняка к нему шёл сам зачинщик. Кандалы врезались в запястья, напоминая о его беспомощности, но в глазах плескалась лишь холодная ярость. Он ждал.
Звук приближался, становясь все отчетливее. Свет факела, отражающийся от сырых стен, выдавал каждое движение. Вот в проеме показалась фигура, закутанная в темную накидку. Лицо скрывала глубокая тень капюшона.
— Визирь, — голос был низким и хриплым, а самое главное знакомым. — Вот ты и здесь.
Ибрагим усмехнулся:
— А получше устроить приём не мог?
Фигура не приближалась, но послышался тихий смешок. Ибрагим старательно вглядывался, желая узнать подлеца. Не выходило.
— Это именно то, что ты заслуживаешь.
— Сними капюшон, трус, — процедил Ибрагим, напрягая зрение.
Незнакомец медленно покачал головой.
— Рано, визирь. Слишком рано. Ты должен осознать всю глубину своего падения. Ты, кто стоял так высоко, теперь гниешь в этой дыре.
— Кто бы говорил, — огрызнулся Паргалы. — Прячешься в тени как шакал.
— Говори что угодно, пока ещё можешь. Итог всё равно один: ты не уйдёшь отсюда. Думай о том, кто тебя станет оплакивать.
Ярость, словно раскаленное железо, жгла изнутри, рвалась наружу. Ибрагим, обуреваемый бешенством, яростно задергался, несмотря на невыносимую боль от оков, а незнакомец в это время от души хохотал. Затем дни слились в один сплошной, беспросветный туман. Плети безжалостно терзали его тело, а в ушах непрерывно звучал тот же мерзкий, издевательский смех.
Кожа на запястьях была стерта цепями до крови, и даже редкие минуты затишья оборачивались мукой. Раны кровоточили и нещадно болели, а мысли беспощадно разрывали голову на части.
В какой-то момент боль притупилась, сменившись леденящим душу безразличием. Ибрагим перестал считать удары, его разум уплывал в далекие дали, где не было ни боли, ни хохота, ни цепей. Он видел лица родных и близких, слышал их голоса, чувствовал их любовь. Это было единственным, что поддерживало его в этом аду.
Но даже это не могло длиться вечно. Тьма медленно, но верно поглощала его сознание, унося с собой последние искры надежды. Ибрагим знал, что конец близок, но в глубине души он ощущал странное умиротворение.
Смерть после всего казалась безобидной.
Паргалы не понял, в какой момент всё закончилось. Не узнал лиц янычар Султана, когда те нашли его, не осознал присутствия самого Сулеймана и искренне полагал, что наконец-то попал в иной мир, а затем его охватило долгое беспамятство. И, открыв глаза в тепле своих покоев, он ещё не верил.
В тишине слышалось лишь их прерывистое дыхание. Хюррем нежно поцеловала те места, где кожа была испещрена тонкими белыми полосками. Ее сердце сжималось от сочувствия.
Ибрагим молчал, прикрыв глаза. Казалось, он пытался удержать в себе бурю эмоций, которая рвалась наружу. Он крепче обнял Хюррем, словно ища в ней опору, островок спокойствия в бушующем океане воспоминаний.
Наконец, он открыл глаза и посмотрел на нее с благодарностью. В его взгляде больше не было той мрачной тени, что видела рыжеволосая прежде.
— Спасибо, — сказал он тихо. — Спасибо, что слушала.
Девушка не знала, что сказать, но хотела, чтобы он знал, что она рядом, что она понимает, как никто другой. Будто прочитав мысли, Ибрагим вновь взял её ладони и медленно стянул перчатки, о которых Хюррем никогда не забывала. Она чуть дернулась, пытаясь остановить его, но в итоге осталась неподвижной, не в силах отстраниться после того, как он открылся ей.
— Какова была твоя боль, что ты выбрала такой способ справляться с ней?
Не дождавшись ответа, Ибрагим, как и она ранее, бережно касался каждого шрама, изучая их, будто они могли рассказать историю вместо неё.
— Кто же причинил тебе эти страдания?
Визирь посмотрел на неё так, что рыжеволосая содрогнулась. Она знала, что если бы тот человек был жив, и она произнесла его имя, его бы не осталось в живых.
— Однажды я расскажу тебе всё. Обещаю. На сегодня достаточно горьких воспоминаний.
— Я не смею возражать, — улыбнулся визирь, почувствовав, что на душе стало легче и решил больше времени не терять.
Хюррем вся затрепетала, когда Ибрагим увлёк её в долгий поцелуй. Остались только они – он, с его властными губами, и она, плененная его страстью. В голове кружились обрывки мыслей, но все они тонули в океане чувств. Хотелось, чтобы этот миг длился вечно, чтобы он никогда не отпускал её из своих объятий.
Но на мгновение Паргалы оторвался от её губ, чтобы перевести дыхание, и его глаза, тёмные от желания, встретились с её. В них она увидела отражение собственной страсти, безудержной и всепоглощающей. Лёгкая дрожь пробежала по её телу, когда он коснулся кончиками пальцев её щеки, а в животе разлилось тепло, перерастая в жаркую волну.
— Как я мог быть слеп раньше? — прошептал грек, в его голосе звучала неприкрытая страсть.
Он поднял её на руки, словно перышко, и понёс вглубь комнаты, где в полумраке мерцали свечи. Девушка обвила его шею руками, её пальцы запутались в его тёмных волосах. Она больше не сопротивлялась, отдавшись во власть нахлынувших чувств.
Оказавшись у ложа, Паргалы медленно опустил её на мягкие подушки и медленно наклонился, его взгляд не отрывался от её лица. Рыжеволосая замерла, чувствуя, как волнение нарастает внутри. Он прижался губами к её шее, оставляя лёгкие, обжигающие поцелуи, от которых по коже побежали мурашки.
Хюррем запрокинула голову, позволяя ему беспрепятственно наслаждаться моментом. Руки Ибрагима переместились на талию, притягивая её ближе, так что между ними почти не осталось пространства. Она чувствовала его твердое тело, и это лишь усиливало её желание.
Тихий стон сорвался с её губ, когда он начал медленно поднимать подол её платья. Рыжеволосая закрыла глаза, полностью отдаваясь во власть момента, не желая думать ни о чём, кроме его прикосновений. Мир сузился до ощущений, до запаха его кожи и вкуса его губ.
Его пальцы коснулись её обнаженного бедра, вызывая новый взрыв эмоций. Хюррем судорожно вздохнула, обхватывая лицо грека руками и жадно впиваясь в его губы.
Одежда становилась всё менее и менее нужной, падая на пол бесформенной грудой. Ибрагим, завороженный красотой обнаженной Хюррем, медленно провел ладонью по ее животу, вызывая дрожь по всему телу. Его рука скользнула ниже, к внутренней стороне бедра, а он, наклонившись, уловил ее томный вздох. Скрывая улыбку в рыжих волосах, он вдохнул их аромат, а затем, покрывая ее кожу поцелуями, начал спускаться к груди.
В этот момент, когда пальцы мужчины ласкали ее, рыжеволосая закрыла глаза, наслаждаясь ощущением. Ее руки, в свою очередь, начали исследовать тело визиря, спускаясь по его торсу. Он вздрогнул от прикосновения, и его движения стали более страстными, стремясь доставить ей максимальное удовольствие. Но в самый кульминационный момент, когда она была на грани, он остановился.
— Ибрагим, — выдохнула Хюррем, притягиваясь к нему, но визирь нежно вернул ее обратно.
— Госпожа моя, неужели вы думали, что это все? — усмехнулся он, целуя ее в уголок губ. — Никогда.
Ибрагим опустился ниже, оказавшись между ее ног. Хюррем запрокинула голову, когда его язык начал ласкать ее. Ее стоны наполнили комнату, переплетаясь с тихим шелестом простыней. Ибрагим почувствовал, как в нем нарастает напряжение, но он сдерживался, наслаждаясь ее реакцией, ее желанием. Он знал, что она жаждет большего, и это лишь усиливало его возбуждение. Его язык двигался медленно, методично, дразня и сводя с ума. Девушка извивалась под ним, ее руки впивались в его плечи, ногти оставляли на коже красные полосы.
Он чувствовал, как она приближается к краю, как ее тело напрягается, готовясь к взрыву. И тогда, когда казалось, что она вот-вот сорвется в бездну наслаждения, он остановился снова. Хюррем застонала, ее тело задрожало, глаза наполнились слезами. Она пыталась вырваться из его плена, но мужчина держал ее крепко, не давая уйти.
— Еще, Ибрагим, пожалуйста— прошептала она, ее голос сорвался от желания.
Ибрагим усмехнулся, чувствуя ее отчаяние, ее мольбу. Он знал, что она его, что она полностью в его власти. И грек не собирался отпускать ее так просто. Он поднялся, его глаза встретились с ее, в них читалось безумие и страсть, а затем поцеловал ее, глубоко и жадно, передавая ей свою жажду. После чего он снова опустился к ней, разводя её колени шире.
Хюррем выдохнула протяжный стон, когда Ибрагим вошел в нее. Он наблюдал за ней сквозь опущенные ресницы, как она изгибалась навстречу, приоткрывала губы, выдыхая стоны, ища опору руками, захлебываясь в нахлынувших чувствах.
Паргалы наклонился ближе, приподнимая ее ногу, и ускорил темп. Госпожа вцепилась пальцами в его плечи, ее стоны становились все громче. Ибрагиму пришлось прикрыть ее рот ладонью, но он не собирался сбавлять обороты. Напротив, каждое его движение становилось грубее и напористее.
Визирь чувствовал, как ее тело дрожит в такт его движениям, как мышцы сжимаются вокруг него, словно пытаясь удержать, не отпустить. Взгляд его скользил по лицу госпожи, отмечая каждую перемену, каждую гримасу, каждый отблеск удовольствия и страсти. Он видел, как влажные пряди волос прилипли к ее лбу, как блестят глаза, полные желания. Ибрагим хотел запомнить ее такой – дикой, неукротимой, полностью принадлежащей ему в этот миг.
Его дыхание участилось, сердце забилось в бешеном ритме. Он ощущал, как напряжение нарастает, как волна удовольствия подступает все ближе. Он не мог больше сдерживаться. Хотел утонуть в ней, раствориться в этом моменте, забыть обо всем на свете.
И вот, когда казалось, что предел уже достигнут, когда тело затрепетало в предвкушении, Паргалы почувствовал, как Хюррем начинает сжиматься вокруг него, как ее стоны превращаются в хрип, как ее пальцы впиваются в его кожу еще сильнее. И он отдался этому моменту, позволяя себе захлебнуться в водовороте страсти, забыв обо всем, кроме ее тела, ее стонов, ее желания.
***
Серая мгла не отступала, окутывая Эдирне своим мрачным покрывалом. Плотные тучи, словно тяжелые занавески, не пропускали солнечных лучей, и утро выдалось хмурым. Слуги, словно тени, бродили по дворцу, выполняя свои повседневные обязанности с отсутствующим взглядом, погруженные в свои мысли. В воздухе витала тишина.
Внезапно этот покой нарушил пронзительный крик, который разорвал утреннюю безмятежность. В саду, среди потерявших краски цветов, обрамлявших дорожки, лежало неестественно хрупкое тело, словно сломанная кукла. Кровь, яркая и контрастная на фоне серой земли, пропитала траву...
Как вам глава?)