Рядом не значить вместе
Прошло два дня. Всего два — а внутри Амалии будто выдохнуло что-то застарелое, то, что давило, жгло, перекрывало дыхание. Психолог советовала не только говорить, но и писать. И девушка писала. Неумело, с паузами, с неровным почерком — но честно. В блокноте теперь жили её страхи, обиды, разочарования, гнев и вопросы, на которые пока не было ответов.
Каждое утро она просыпалась чуть увереннее. Всё ещё уязвимая, но уже не такая потерянная.
Слова матери до сих пор болели.
"Ты никем не станешь. Всё, что ты делаешь — ерунда. Ты не талант, ты просто мечтатель."
Они звучали, как затяжной гул в голове, особенно в моменты усталости или тишины. Но теперь у неё был голос, что звучал рядом — внутренний голос, который медленно, но уверенно учился говорить:
"Это неправда. Я — живу. Я стараюсь. И я имею право на свою дорогу."
И, конечно, был Пэйтон.
Он уже вернулся. И впервые за несколько дней дом снова стал живым.
Когда он вошёл в квартиру, пронёсся вихрь шуточек, запах его одеколона и звонкий:
— Рыжик! Я привёз тебе ракушку и десять историй, как я чуть не утонул. Один раз — в песке.
Амалия выскочила из комнаты, как по команде. Он стоял в коридоре с загаром, как у пирата, с вьющимися от влажности волосами и той самой улыбкой, из-за которой, кажется, когда-то всё началось.
— Ну, давай, герой, рассказывай, — сказала она, облокачиваясь о косяк.
— Во-первых, Эли чуть не убила меня за то, что я назвал море "большой лужей с солёной водой и медузами". Во-вторых — я забыл крем и сгорел. В-третьих, я чуть не съел осьминога, который, кажется, был ещё жив.
— Звучит как отпуск мечты, — усмехнулась она.
— И не говори. Зато нашёл камень, похожий на сердечко. Хотел тебе привезти, но Эли утащила его на "счастливую коллекцию". Так что — прости, рыжик, только истории и мои великолепные плечи, которые теперь цвета рака.
— Они и правда красные. Ты как флаг тревоги.
— Спасибо, вот это комплимент. Пойду запишу: "Амалия считает меня тревожным объектом".
Он снова был здесь. В этом пространстве, в этой реальности. И хоть с ним всё ещё была Эли, и сердце всё ещё жгло от этого, — она понимала: он — её человек. Пусть даже не тот, с кем, но тот, кто рядом.
В следующие дни началась настоящая фотобуря.
Сарафанное радио сработало: "Амалия снимает так, будто видит душу". Заказы сыпались один за другим — семейные фотосессии, портреты для портфолио, даже одна загадочная девушка попросила "сделать из неё ведьму". Съёмки были почти каждый день, а ночью — сортировка, обработка, подбор света, баланс, цвет. Глаза слезились, спина ныла, но... она была счастлива.
Почти.
Была глубокая ночь. Лампа освещала стол, на мониторе — снимки: детская улыбка в лесу, пожилая пара на лавке, девушка в образе ведьмы, стоящая на фоне закатного неба. Амалия сидела в наушниках, уже вполглаза, когда дверь мягко приоткрылась.
— Я знал, — сказал Пэйтон, появляясь в проёме. — Ты опять тут превращаешься в местного гения света и теней.
Он держал в одной руке стакан кофе, а в другой — её любимое пирожное с малиной и кремом.
— Срочная доставка. Экспресс. Бесплатно. Единственное условие — делиться душевной травмой за кусочек крема.
Амалия улыбнулась, снимая наушники.
— Спасатель ты мой сладкий. У меня уже мозг на пикселях двоится.
Он подошёл, поставил всё рядом, сел на кровать, раскинувшись с ленцой.
— Покажи, над чем трудишься, фотогений.
Она открыла пару кадров, и Пэйтон, всматриваясь, присвистнул.
— Это не просто красиво. Это... как будто ты поймала то, что у людей внутри. Серьёзно, рыжик. Ты художник, хоть и с фотоаппаратом вместо кисти.
— Я просто делаю то, что люблю, — пожала плечами она, грея руки о стакан. — Иногда думаю, вдруг мама права. Может, я просто... бегу от взрослой жизни?
— Ой, не начинай, — перебил он, ложась на спину. — Сравнивать себя с мамой — всё равно что пить уксус и ждать, что станет сладко.
Она рассмеялась. Тихо, но по-настоящему.
— Помнишь, как мы познакомились? Ты тогда сказал, что у меня "лицо, как у кофе без сахара".
— Ага. А ты ответила, что у меня "волосы, как у чайника на даче".
— Не обижай мои гениальные сравнения.
— Тогда это было жёстко. А теперь — родное, — сказал он, глядя на потолок. — Ты такая другая стала. Сильнее. Спокойнее. Ну, или притворяешься хорошо.
— А ты... всё такой же. — Она повернулась к нему. — Но теперь — мой.
Он повернулся на бок, посмотрел ей в глаза.
— Всегда твой, рыжик. Даже когда с кем-то другим. Ты — семья.
Она кивнула. Неболью, не слезой, а благодарностью. Пусть её чувства к нему всё ещё где-то внутри, но... она училась отпускать.
Пэйтон ушёл спать, а она осталась за столом.
Открыла блокнот. Впервые за долгое время рука не рисовала его лицо. Вместо этого — абстрактный пейзаж, девушка с распущенными волосами, стоящая у края утёса, и небо — широкое, как её дыхание в этот момент.
"Может, я никогда не забуду. Но я могу научиться жить дальше."
Телефон зажужжал.
Пэйтон.
— Алло?
— Ты ещё не спишь?
— Нет. А ты?
— Нет. Думаю, ты где-то в соседней комнате сейчас рисуешь очередную грустную девушку в дождевике.
— Почти угадал.
— Я просто хотел сказать... ты молодец. Я вижу, как ты борешься. Как ты живёшь. И это круто. Ты лучшая версия себя за всё время, что я тебя знаю.
— Спасибо, Пэй. Ты... самый светлый человек, что случился со мной. Даже если ты иногда — гром и мемы на ногах.
— А ты — моё вдохновение. И если бы я был на сто процентов свободен... — он замолчал, — но это уже из другого сценария, правда?
— Да, — прошептала она. — Но ты и так рядом. Это уже многое.
Они помолчали. Он бросил ещё парочку дурацких шуток, она — пару усталых смешков. Было поздно. Было тихо.
Но внутри — было тепло.
"Иногда свет приходит не с рассветом, а с ночью. В лице друга. В запахе кофе. В собственных мыслях, которые, наконец, говорят: ты не сломалась. Ты — растёшь."