Мы остались
На кухне стояла звенящая, почти осязаемая тишина.
Пэйтон уже был там, когда Амалия спустилась вниз. Он сидел, откинувшись на спинку стула, с телефоном в одной руке и наполовину открытой банкой энергетика перед собой.
Никакой шутки. Ни сарказма. Ни даже взгляда.
Только глоток, светящийся экран — и пустое молчание, тяжелое, как зимнее небо перед бурей.
Амалия прошла мимо, направляясь к кофеварке. Пальцы дрожали — она чувствовала: воздух вокруг него изменился. Раньше он будто излучал тепло, неоновое, живое. Теперь от него тянуло холодом, почти ледяной тенью.
Она налила себе кофе, стараясь не смотреть.
Но всё равно посмотрела.
Он смотрел сквозь неё, как будто она была просто контуром в комнате.
Сердце заныло, но гордость расправила плечи.
— А ты всегда такой мстительный? Или только с утра? — бросила она с колючей усмешкой.
— А ты всегда такая токсичная? Или это у тебя строго на завтрак? — не поднимая глаз, отозвался он.
Их взгляды столкнулись — всего на секунду. И оба отвернулись.
В доме они сталкивались почти нарочно — у лестницы, у ванной, в коридоре — как два чужих, которые случайно налетели друг на друга в толпе, но ни один не считает нужным извиниться.
Амалия впервые за неделю села за мольберт. Но кисть будто жила своей жизнью: мазки получались резкие, цвета — злые. Она выплёскивала на бумагу то, чего не могла сказать.
В этот момент хлопнула входная дверь. Пэйтон ушёл. Вернулся спустя два часа — кинул ключи на тумбочку так резко, что Амалия вздрогнула.
Снова — тишина.
«Так и будем играть в молчанку?» — злилась она, размазывая карандаш по бумаге. — «Он же всегда первым шёл на контакт... Это нечестно! Я просто... сорвалась...»
Но внутри, за злостью, подкралось другое — горькое.
«Он ведь предупреждал. У него тоже есть предел. А я его перешагнула.»
Вечер.
Он сидел в комнате без света, только приглушённый свет с улицы расчерчивал потолок. Музыка не играла. Ничего не отвлекало. Он просто... сидел.
Устал. Но не от неё — от этого постоянного чувства, будто кто-то выкручивает его изнутри.
Он ведь рядом был. Всегда. Он заботился.
А она... вчера вытерла ноги об него, как о коврик.
И именно это больнее всего.
Стук в дверь.
— Пэй? Это я.
Тишина.
— Пэйтон... Я знаю, ты злишься. И... я это заслужила.
— "Наверное" — так себе начало для извинения, — глухо бросил он.
— Хорошо. Я точно заслужила. Я была... грубой. И несправедливой. И, наверное, ужасной.
Она сделала шаг ближе к двери.
— Просто... Гретта снова начала. С утра. Сказала, что я "слишком эмоциональная", "пустая", "питаюсь жалостью". И... может быть, я в это поверила. И сорвалась. А ты оказался рядом. А ты всегда рядом.
А я этим пользуюсь.
Пауза.
Тогда — тихий щелчок замка.
Дверь приоткрылась. Он стоял в дверном проёме, опираясь плечом о косяк.
— Ты закончила?
Она кивнула.
— Тогда теперь моя очередь.
Проходи, Рыжик. Раз пришла не с кирпичом — поговорим.
Она села на край кровати. Он — напротив, на подоконник.
— Я не могу сказать, что простил, — начал он. — Я знал, что ты вспыльчивая. Но не думал, что можешь быть настолько слепа.
— Слепа?
— Да. Ты не видишь, как весь этот дом давит на меня тоже. Я живу здесь. Я дышу этим воздухом. Я не из стали.
И когда ты, единственный человек, из-за которого я вообще встаю с нормальным лицом — бьёшь в самое слабое место...
Это не просто ранит. Это ломает.
Он замолчал. Вздохнул.
— Ты мне важна, Амалия. Больше, чем ты думаешь. Но я не вечный. Я устал. И да, я злюсь. Но всё ещё здесь. С тобой.
У неё дрожали ресницы, глаза блестели.
— Я не хочу тебя терять... даже как соседа, — прошептала она.
Он усмехнулся.
— Спасибо. Впечатляющее признание — "не хочу потерять как соседа".
— Прекрати, — улыбнулась сквозь слёзы. — Ты же знаешь, это не так.
Он подошёл ближе, аккуратно убрал прядь с её щеки.
— Ладно. Мир?
— Мир. И спасибо... что впустил.
— Ну, я же добрый. Хотя если бы ты не пришла, я бы сам. С табличкой "ты не права" и чипсами.
Она рассмеялась.
— Вот с этого надо было начинать, Мурмаер. Ты всё равно лучший.
— А ты — псих. Но своя.
Кстати... у меня есть две бутылки пива. Предлагаю: курим, потом пьем, потом смотрим твои фотки. Как идея?
— Звучит идеально. Особенно пиво — мать взвоет. Посмотрим, что ещё она придумает.
⸻
Они накинули кофты и вышли в сад. Сели на старую качелю, закурили. Тишина уже не колола — она была уютной.
— Помнишь, как мы впервые сюда сели? — спросила она, выдыхая дым.
— Конечно. Ты тогда пыталась скрыть, что плакала. А я сделал вид, что не заметил.
— А я заметила, что ты заметил.
Они оба рассмеялись.
— Странно, да? Мы два сломанных человека, у которых получается чинить друг друга. Временами.
— Временами — это уже победа, — кивнул он. — Нам бы только ещё научиться не ломать в ответ.
Позже она принесла ноутбук и фотоаппарат к нему в комнату. Он уже всё подготовил — банки пива, чипсы, сладости.
— Смотри, Рыжик. Я тут тебе романтический ужин подготовил. Теперь ты мне должна.
— А своей "девушке на одну ночь" ты тоже так красиво сервируешь? — бросила она с ехидцей.
— Рыжик, не начинай. Ты так отчитываешь, будто мы десять лет женаты.
— Просто предупреждай, если кого-то поведёшь. Я не хочу случайно стать невольным зрителем.
Ну что, за перемирие?
— За то, что ты впустил меня, хотя имел полное право закрыть дверь и кинуть в меня тапком.
— Я думал об этом. Даже выбрал левый — он потяжелее.
Она фыркнула.
— Романтик.
Он поднял банку.
— За твою токсичность, которая, к счастью, вкуснее, чем кажется.
— За твою драму, которая затмила даже мою. А это, между прочим, достижение.
Они чокнулись банками. Глоток. Лёгкий звон. И — комфортная тишина.
Та самая, когда ничего не надо объяснять.
Он засмеялся и пошёл к шкафу. Она осматривала комнату — взгляд зацепился за папку, на которой было написано от руки: "Songs".
Открыла. Страницы исписаны — английские строчки, аккуратные, мелкие:
"You're the calm inside my storm,
The ache that makes me feel alive,
I push you out, you pull me in —
And I forget how to survive."
— Хэй! — он вырвал папку. — Я же не дочитал! — воскликнула она.
— И не нужно. Не твоё.
— Это ты написал?
— Да. Но сейчас не об этом.
Они пили, болтали, играли в карты.
Говорили о фото, о старых поездках, о том, кем мечтали быть в детстве.
Он признался, что хотел стать поваром. Она — морским биологом.
Они смеялись, спорили о любимых фильмах, цитировали «Скотта Пилигрима».
В этот момент снизу донёсся голос:
— Амалия! Пэйтон! Ужин!
Они переглянулись.
— Мы в норме? — прошептала она, поднимаясь.
— Абсолютно, — уверенно ответил он. И споткнулся о стул.
Они спускались по лестнице, делая вид, что всё в норме.
— Глазки в кучу, губы не растягиваем, — шепчет Пэйтон. — Мы трезвые, как монахи.
— Только монахи не пьют пиво с чипсами и не ржут с шуток про картошку, — хрипло ответила Амалия.
Они сели за стол, максимально прилично.
— Приятного аппетита, — сказала Гретта строго, подавая блюда. — Надеюсь, у вас хватит воспитания есть молча.
— Ага, — Пэйтон сделал серьёзное лицо. — Как говорил один великий философ: "молча ешь — дольше живёшь".
— Это ты сейчас кого цитируешь? — с подозрением уточнил отец.
— Пельменя. Он лежал у меня на тарелке и смотрел осуждающе.
Амалия прыснула.
— Тише, — зашипела она. — Ты убиваешь меня.
— Нет, Рыжик. Это ты убила меня взглядом, когда впервые увидела мои кроксы.
Она начала смеяться, прикрыв рот салфеткой. Слёзы от смеха блестели на ресницах.
— Ты чего смеёшься, Амалия? — спросила Гретта с напряжённой улыбкой.
— Просто... вспомнила, как пельмень пытался покончить с собой, прыгая с тарелки. Он просто... скользил в вечность.
— Что вы оба вообще несёте?! — сдержанно взорвался отец. — Вы пьяны?
— Что? Нет, конечно! — в один голос воскликнули они.
Пэйтон чуть не опрокинул вилку на себя.
Амалия уткнулась в салфетку, чтобы не заржать снова.
— Вы пахнете пивом, глаза блестят, поведение — как у студентов на первом курсе, — отрезала Гретта. — Я требую объяснений.
— Это витамин B, — уверенно сказал Пэйтон. — В пиве он есть. Мы заботимся о здоровье.
Отец стукнул вилкой по тарелке.
— Если хотите быть независимыми, начните с ответственности. И закончите этим идиотским смехом.
— Принято. — Пэйтон вытянулся как солдат. — Официально больше не смеёмся.
— Всё. Ни звука, — подтвердила Амалия с театрально строгим лицом. — Даже если кто-то скажет "брокколи".
— Брокколи? — переспросил отец.
Оба захохотали снова.
Они вернулись наверх, по одному — на случай, если родители сидят в засаде где-нибудь на лестнице.
Амалия первой оказалась у него в комнате, рухнув на кровать, не снимая худи.
— Мы с тобой позорники.
— Ну, зато весело. Сколько ты поставишь этой сцене по шкале "неловко — пипец"?
— Девять с половиной. Десять было бы, если бы кто-то из нас реально сказал "мам, я взрослый, я имею право на пельмени и пиво".
Он рассмеялся, присаживаясь рядом. Их колени почти соприкасались.
Она лежала на спине, глядя в потолок, а он — на неё.
— У тебя веснушки на шее, кстати. Я раньше не замечал.
— Это не веснушки, это родинки.
— Тем более. Опознавательные знаки. Теперь могу тебя найти даже в толпе.
— Ага, по шее. Очень удобно. Особенно если я, скажем, в пальто.
Он склонился ближе. Лёгкое движение пальцами — он провёл по её волосам, откидывая прядь с лица.
Ничего особенного. Просто... движение. Но дышать стало чуть тяжелее.
— Ты всё ещё сердишься? — спросила она.
— Нет. Просто... иногда ты слишком хороша в том, чтобы говорить то, что бьёт в сердце.
— А ты слишком хорош в том, чтобы не показывать, как это тебя задевает.
Он тихо хмыкнул.
— Мы бы были ужасной парой, знаешь?
— Или наоборот — гремучей.
— Типа "две катастрофы на одной кровати"?
— Ммм. Если ты имеешь в виду "буквально", то мне срочно нужно уйти.
Он рассмеялся.
— Ладно, ладно. Без катастроф.
Но если серьёзно... Мне с тобой спокойно. Даже когда мы ругаемся. Это как буря, которая не сносит крышу, а просто... выдувает всю пыль изнутри.
Она села, подтянув колени, и посмотрела на него.
— Ты меня пугаешь.
— Почему?
— Потому что я тебя слушаю. И хочется верить. А я себе пообещала — не верить мальчикам, у которых красивые глаза и быстрый ум.
Он ухмыльнулся, медленно, с вызовом.
— Красивые глаза, да?
— Случайная оговорка.
— Быстрый ум?
— Видимо, пиво ударило.
— Значит, если я вдруг скажу, что ты для меня не просто соседка, а... как бы это ни прозвучало, свой человек — ты мне не поверишь?
Она не ответила. Просто легонько толкнула его плечом. Почти играючи, но рука осталась на мгновение дольше, чем нужно.
Он не отстранился.
— Скажи ещё что-нибудь пошлое — и я уйду.
— Уйдёшь? Или уползёшь, потому что ноги ватные?
— Пэйтон...
— Рыжик...
Пара секунд — взгляд в глаза. Тишина. Воздух между ними чуть дрожал. И в этой дрожи было всё — напряжение, недосказанность, тепло.
Он сдвинулся чуть ближе. Не впритык — просто рядом. Так, чтобы плечо чуть коснулось её спины, когда она снова легла на подушку.
— Останешься?
— Ещё минут двадцать. Пока не решу, стоит ли тебе вообще доверять мою кружку с чаем.
— Ты доверяешь мне свою кружку? Это почти интим.
— С моей кружкой ближе был только один человек.
— Надеюсь, не твой бывший.
— Нет. Кот. Он пил из неё и смотрел в глаза, как будто бросал вызов.
— Я так на тебя смотрю каждый день.
Они рассмеялись. Мягко. Без надрыва. Просто... вместе.
На полу мигали огоньки камеры — та самая, с которой она снимала вчера.
Пэйтон взял её, включил режим просмотра. Слайды — один за другим.
— Ты хороша, — пробормотал он. — Даже в хаосе ты ловишь моменты.
— Я просто не боюсь нажать кнопку, даже когда трясёт.
— Вот бы и с людьми так — не бояться нажимать, даже когда страшно.
Она повернулась к нему, боком, подложив ладонь под щёку.
— А ты ведь сейчас не про фотоаппарат.
— А ты ведь не глупая, Рыжик.
На экране камеры сменяются кадры — их сад, качели, Амалия с глупой гримасой, Пэйтон, смеющийся в полоборота, закат.
Они уже не комментируют. Просто смотрят.
Пэйтон сидит на полу, спиной к кровати, Амалия полулежит, голова — на подушке, глаза чуть прищурены.
Пиво допито. Смех утих. Осталась та самая тишина, от которой не хочется сбегать.
— Знаешь, — говорит он, не глядя, — когда ты молчишь, становится страшнее, чем когда кричишь.
Она не отвечает. Только чуть поворачивает голову. Взгляд — на него.
— А когда ты рядом, — шепчет она, — мир не кажется таким... ядовитым.
Он встаёт, берёт одеяло с кресла, накрывает её.
— Вот. Не могу же я дать тебе замёрзнуть, раз уж ты у меня тут "временно поселилась".
— Это было неофициальное вселение. Без подписей.
— Тогда считай, что я твой первый незаконный сожитель.
Она хмыкает. Слишком устала, чтобы спорить.
Он присаживается на край кровати. Смотрит, как она зевает, пряча лицо в рукав.
— Если я усну, не убегай, ладно? — сонно бормочет она.
— Даже если ты начнёшь пинаться?
— Даже если начну бормотать что-то про пельмени.
— Договорились. Только не храпи.
— У меня грациозный сон. Как у принцессы.
— Принцессы, которая ест пельмени и запивает их пивом?
Она не отвечает. Уже почти спит.
Он смотрит на неё — долго, тихо. И впервые за день чувствует, как из груди уходит сжатость.
Он выключает свет. Камера на столе гаснет. Комната тонет в мягком полумраке.
Пэйтон ложится рядом, не касаясь, просто — рядом.
Рука его случайно касается её пальцев, когда он поправляет одеяло. Она не отдёргивает. Напротив — слегка сжимает его мизинец.
— Эй, — шепчет он. — Ты что, влюбляешься в меня?
— Только если ты дашь мне доесть последний чипс завтра утром.
— Тогда считай, я обречён.
Она засыпает с полуулыбкой. Он остаётся лежать, глядя в потолок.
А потом закрывает глаза и просто слушает, как рядом дышит тот самый человек, ради которого всё это стоило прожить.
« Мы все немного странные. И жизнь немного странная. И когда мы находим кого-то, чья странность совместима с нашей - мы соединимся с ними и впадаем в странность, называемую любовью»
От автора:
Дорогие мои, я хотела бы узнать ваше мнение, нравится ли вам моя идея на счет цитаты в конце глав?