Интерлюдия Амадея

Рейнальд был недоволен тем, что «некая девица отбирает у него работу», о чём он в открытую высказался Дитриху, однако прозекторскую всё же освободил, не забыв демонстративно грохнуть тяжёлой дверью.

— Только не пытайся оправдать его тем, что он никогда не слышал о фон Штернфельсах и вообще работает на тебя недавно, — сказала Эль, закатав рукава. — Не поверю.

— Я и не собирался, — ответил Дитрих. — Рейнальд просто всех ненавидит. Такой уж у него характер. Ты точно уверена, что справишься? Может, всё-таки позвать его обратно?

— Заткнись, — бросила она. — И помоги с освещением, раз уж я сегодня — Рейнальд, а ты — мой подмастерье.

Барон послушно схватился за газовую лампу, но от очередного колкого замечания не удержался:

— Знаешь, я всё-таки переживаю! Ты же ходила к гипнотизёру, вдруг он подтёр не только воспоминания, но и твои навыки?

— Я хотела забыть события прошлого, и это у меня почти получилось. — Эль подцепила пальцем обруч. — А вот навыки всё ещё при мне.

— А ты никогда не думала о том, что текущее дело было проще распутать, если бы ты всё помнила?

Эль застыла. Обжигающая вспышка гнева ослепила её, и рука сделала то, чего никогда не позволил бы рассудок. Пальцы с силой дёрнули за обруч. Жемчужные нити, вплетённые в волосы «Олимпии», жалобно звякнули и рассыпались по цинковому столу, как белый горошины. Красивый шелковистый парик соскользнул с головы и остался в кулаке у Эль.

В то же мгновение её локоть задел фарфоровую маску. Та легко слетела с мёртвого лица, описала в воздухе короткую дугу и, ударившись о каменный пол, раскололась на две идеальные половины.

У Эль перехватило дыхание. Голова девушки была абсолютно лысой. Ни единого волоска, ни намёка на отраставшие некогда волосы, ни шрамов, ни неровностей — ничего, только пугающая ровная гладкость.

— Посвети на лицо.

Когда лампа нависла над «Олимпией», она провела пальцем по переносице и нахмурилась. У крыльев носа, в естественных складках, были спрятаны едва заметные рубцы — тонкие, как паутина, явно оставленные рукой некоего умельца и уже давно зажившие. Эль почувствовала, как фантомный скальпель взрезает её собственную кожу, и хрипло сказала:

— Ей изменили форму носа. Причём при жизни. Здесь и здесь, — она указала на подбородок и скулы, — тоже есть следы вмешательства. Работа филигранная. Не думала я, что в Хакелице найдётся столь рукастый хирург...

Она вгляделась в лишённое изъянов лицо девушки.

— Могу предположить, что «Олимпию» из неё стали делать задолго до убийства. Возможно... Заманили под предлогом улучшения внешности. Жертва думала, что все эти операции совершаются для её блага, а на самом деле преступник просто оттягивал момент, когда превратит её в идеальное творение. И не обычную обездвиженную куклу, которая способна лишь сидеть на полке и радовать взгляд, а движущийся механизм. Прекрасный вариант на случай, когда хочешь иметь рядом кого-то — или, точнее сказать, что-то, — кто будет подчиняться и удовлетворять эстетически, при этом не пытаясь сбежать или позвать на помощь. Ладно, смотрим дальше...

Эль разрезала платье и сбросила кружева и обрывки ткани на пол, к разбитой маске. Кожа на шее, плечах, груди и животе на первый взгляд была чистой, однако, присмотревшись, она не без труда обнаружила почти неразличимые белые линии.

— Что ещё нашла? — нетерпеливо спросил Дитрих.

— Родимые пятна удалены, — хладнокровно констатировала Эль. — Все до единого. Сейчас посмотрю руки и перейду к глазам.

— Интересный подход. Рейнальд бы за голову схватился.

— Ты так часто его упоминаешь, что я начинаю думать, что ты хочешь пойти за ним, — проворчала Эль. — Я тебя не держу, можешь уходить прямо сейчас.

Ухмыляющийся Дитрих, естественно, не двинулся с места. Она отмахнулась и повернула к свету левую кисть «Олимпии». Золотая нить не просто проходила через кожу, а уходила вглубь, фиксируя сустав. Та же картина наблюдалась и на правой руке. Эль вспомнилось, как Отто работал над порванным плюшевым медведем, но она отодвинула эту мысль в сторону: работа старого портного была виртуозной, но не настолько изысканной и утончённой, как у неизвестного мастера, создавшего «Олимпию».

Задумавшись, Эль приподняла веки девушки и неверяще открыла рот. В пустые глазницы были плотно вставлены два прозрачных шара, в глубине которых пряталось что-то ещё.

Пряталось — и, тихо тикая, двигалось.

— Лупа есть?

Дитрих молча протянул ей требуемое. Эль затаила дыхание и посмотрела на шары через увеличительное стекло. Внутри «глаз» шли два крошечных часовых механизма, собранных с ювелирной точностью: левый качался медленно, даже лениво, а правый — торопливо, словно куда-то спешил.

Эль отложила лупу. Нити, вшитые в суставы, кукольно-чистая кожа, часы в глазницах — какие ещё секреты хранила несчастная «Олимпия»?

— Часы идут с определённой разницей, — заметил Дитрих. — Похоже на зашифрованное послание. Что думаешь?

— Я думаю, что ты делаешь поспешные выводы. Я ещё даже не посмотрела, что у неё внутри. Закончу — и тогда будем рассуждать.

Эль осторожно извлекла шары из глазниц пальцами и положила их на марлю. Теперь, когда они оказались снаружи, сбивчивое тиканье стало громче: складывалось ощущение, что часы спорят друг с другом, чей отсчёт является более точным.

— Какие инструменты оставил Рейнальд?

— Скальпель, — ответил Дитрих. — Один, зато острый. А вот пила оставляет желать лучшего.

— Ладно. — Эль махнула рукой. — Справлюсь и так.

Вооружившись подрагивающим, как разумное существо, скальпелем, она приступила к работе. Действовать приходилось быстро, чтобы не задумываться о том, что «Олимпия» ещё недавно была живой девушкой: сколько бы Эль ни сталкивалась с жестокостью, смириться с деяниями преступников, которые встречались ей на пути, никак не получалось.

Очередной сюрприз поджидал её в желудке. Это был серебристый цилиндр с закруглёнными краями, маленький, не больше напёрстка — такой, что проглотить его не составляло особых проблем. Эль извлекла находку и нетерпеливо вытерла обрезом марли, после чего, зафиксировав крошечную крышку на резьбе щипцами, повернула её вбок. Крышка со щелчком улетела под стол. На ладонь Эль выпал кусочек пергамента, свёрнутый в трубочку.

— Вот и послание, — сказала она, стараясь скрыть возросшее любопытство. — Но над часами, конечно, тоже придётся подумать.

— Слова на бумажке прочитать куда быстрее, чем разобрать механизмы, — подначил Дитрих. — Долго тянуть будешь?

Эль направила лупу на пергамент.

— Он... ещё...

Её голос прозвучал надтреснуто, и это не ускользнуло от внимания барона.

— Он ещё?

Она повернулась к нему и отчеканила:

— Он ещё жив.

***

Что происходит, когда мы не слушаемся?

Он ещё жив.

Что происходит, когда мы не слушаемся?

Он ещё жив.

Что происходит?.. Он ещё жив?..

Раздался треск — Эль слишком сильно вгрызлась в карандаш. Сплюнув пару опилок, она отбросила ставший бесполезным стержень и откинулась на спинку стула.

Конечно, это могло оказаться обычной ошибкой, но... Эль готова была поклясться, что фразу на открытке и слова на клочке бумаги, найденном внутри «Олимпии», написал один и тот же человек. Наклон, завитки, соединения... Всё было идентичным, одинаковым во всех тех мелочах, которые непрофессионал не заметил бы, но которые резали глаз ей, той, кто привыкла мастерски вскрывать и потрошить не только трупы, но и чужие послания.

И этот человек... знал, что она увидит и открытку, и листок из внутренностей убитой девушки.

— Она сказала, что ты сама должна вспомнить, — одними губами проговорила Эль слова продавца каштанов и повернулась к окну. — Кто ты? И что обо мне знаешь?

Задёрнутые занавески зашевелились — медленно, практически незаметно, как живое существо, которое глубоко дышит во сне. Эль напряглась, не отрывая взгляда от тяжёлой зелёной ткани. Окно было закрыто — она сама задвинула все засовы час назад, когда вернулась от Рейнальда.

Но занавески двигались — в такт мерному и тяжёлому тиканью часов, которых в комнате не было.

Эль перестала дышать. Тиканье звучало глухо, словно шло из-под пола.

Или из её собственной головы.

— Песочный человек, — прошептала она.

Детский страх, вычитанный в сказках, ожил в душном воздухе комнаты. «Это такой злой человек, который приходит за детьми, когда они упрямятся и не хотят идти спать, он швыряет им в глаза пригоршню песку, так что они заливаются кровью и лезут на лоб, а потом кладёт ребят в мешок и относит на луну, на прокорм своим детушкам, что сидят там в гнезде, а клювы-то у них кривые, как у сов, и они выклёвывают глаза непослушным человеческим детям*». Прочитав это, Эль целую неделю не могла заснуть, прислушиваясь ко всем звукам, населяющим, вместе с людьми, поместье фон Штернфельсов, и, как несчастный Натанаэль из новеллы, дрожала «от тоски и ужаса**». Тогда Песочный человек — точнее, его жуткий образ, созданный впечатлительным детским воображением — до неё так и не добрался, зато теперь, спустя десятилетия, по всей видимости, решил поквитаться с ней, да и не просто так, а через брата и давление на старые переживания.

Нет. Эль мотнула головой. Это чушь какая-то.

Как можно поверить в то, что обычный книжный образ, плод чьей-то фантазии, способен ожить? И ладно бы просто ожить, но ещё и прийти пугать её как раз в то время, когда расследование коснулось не кота Мурра, не монаха Медарда, не мадемуазель де Скюдери или других героев и героинь Хоффманна, а именно Песочного человека?

Точно чушь.

Но почему несуществующее тиканье так похоже на звук сыплющегося откуда-то песка?..

Эль отодвинула стул, подошла к окну и, вновь задержав дыхание, решительно открыла занавески. Несмотря на рационализм, голосом отца подсказывающий, что опираться на фантазии — не лучшая идея, она была готова ко всему: жуткой морде Песочного человека, горе песка, засыпавшей дом по самую крышу, появлению Вильхельма-младшего или кого-то ещё из прошлого, однако взгляд наткнулся на пустой ухоженный дворик и вальсирующие на земле листья. Тиканье стихло, и теперь Эль раздражали другие звуки: перебивающие друг друга голоса и слишком громкий, фальшивый смех Марты Елинек и её подружек, заглянувших на послеполуденный чай.

Раздражение, однако, быстро утихло. В звонких восклицаниях дам слышалось столько неподдельной радости, что Эль почувствовала укол зависти. Она была полностью захвачена идеями рода фон Штернфельс, которые ей прививали с детства, и не променяла бы своё наследие на ту жизнь, какую жила фрау Елинек, но...

Порой она нуждалась в перерывах. И сейчас идея присоединиться к бессмысленным чайным посиделкам не казалась так уж отвратительной, как раньше.

Эль причесала всклокоченные волосы, одёрнула жилетку, покосилась на брюки, не закрывающие щиколотки (старомодной Марте они не нравились, о чём она не стеснялась напоминать), и, переодевшись в благопристойное шерстяное платье, поспешила вниз.

Она вошла в гостиную в тот самый момент, когда фрау Елинек, раскрасневшаяся от чая и возбуждения, вызванного оживлённой беседой, заканчивала очередную историю о том, как её шурин из Данцига выиграл тяжбу у неблагодарного арендатора. Три дамы, сидящие вокруг низкого столика, заставленного фарфоровыми чашками и уже почти опустевшими вазочками с печеньем, дружно ахнули — каждая на свой манер. Эль сразу узнала их всех: судя по всему, «магия» гипнотизёра, к которому она обращалась, была бессильно против монументальных, хорошо запоминающихся образов этих дам.

Фрау Баденхорст, полная вдова с вечно мокрыми от слёз глазами, непрестанно теребила кружевной платок, одновременно жуя печенье. Фройляйн Энгельбрехт, костлявая дама лет сорока, отличалась от остальных крайне длинным острым носом и привычкой наклонять голову так, словно она всё время к чему-то прислушивалась (вероятно, она именно этим и занималась, учитывая количество сплетен, которые она всю жизнь распускала по Хакелицу); а фрау Гессерт, моложавая блондинка с кукольным лицом и таким же кукольным, ничего не выражающим взглядом, имела доступ в дом Елинек исключительно из-за своего знатного происхождения и связей, которыми Марта всё планировала воспользоваться, но всё никак не решалась.

— Ах, Амелия! — Фрау Елинек всплеснула руками, увидев Эль на пороге. — Какая радость! А мы уж думали, ты весь день просидишь в своей комнате за этими... как их... книгами! Садись, милая, садись! У нас как раз свежезаваренный восточнофризский чай, фройляйн Энгельбрехт заварила его собственными руками!

Эль выдавила подобие приветливой улыбки и опустилась на свободный стул, чувствуя, как тяжёлое шерстяное платье непривычно тесно облегает плечи. Фрау Баденхорст пододвинула к ней вазочку с песочным печеньем, она на миг замерла, снова вспомнив Песочного человека, но заставила себя поблагодарить вдову кивков и взять одно, самое маленькое.

— Вы выглядите усталой, — заметила фройляйн Энгельбрехт, вглядываясь в лицо Эль с болезненным любопытством коллекционера, разглядывающего редкий экземпляр. — Всё работаете? Марта рассказывала, вы, как и ваш отец, помогаете полиции. Какая, должно быть, сложная работа — иметь дело с этими грубыми мужчинами! Я бы не выдержала.

— О, я тоже не выдержала бы! — с неподдельным испугом поддержала её фрау Гессерт. — Представляете, фройляйн Энгельбрехт, уважаемая Амелия постоянно видит трупы! Настоящие мёртвые тела! Я бы, наверное, упала в обморок, даже если бы просто... ну... увидела издалека.

Эль молча отпила из чашки и несдержанно скривилась: восточнофризский чай, эта смесь чёрного чая, леденцового сахара и жирных сливок, никогда не была ей по вкусу. Марта смотрела на неё с гордостью, словно она не позвала к столу нелюдимую постоялицу, а демонстрировала подружкам редкую птицу, привезённую из-за океана, и Эль вдруг поймала себя на том, что роль необычной гостьи, которая позволяет себе то, чего другие никогда бы не осмелились сделать, дарит ей странное удовольствие.

Фрау Баденхорст что-то шепнула на ухо фройляйн Энгельбрехт, и та понимающе кивнула, бросив на Эль быстрый оценивающий взгляд. Та хмыкнула: не было никаких сомнений, что в кулуарах активно обсуждали, обсуждают и будут обсуждать её возвращение в Хакелиц, нежелание выходить замуж и «недостойные воспитанной девушки» занятия.

— Видела тут недавно херра барона фон Ляйнингена, — чинно произнесла фрау Баденхорст, отпив чая. — Надо же, он скоро пятидесятилетие отпразднует, а ему больше тридцати не дашь!

Эль чуть не застонала. Ну почему обязательно нужно обсуждать Дитриха?! Хотя удивительно ещё, что дамы продержались целых пять минут: им наверняка не терпелось подвести разговор к её отношениям с бароном ещё до того, как она села бы за стол.

— Вы же, Амелия... — начала фройляйн Энгельбрехт, многозначительно приподняв бровь и отставив чашку с таким видом, будто собиралась сообщить нечто чрезвычайно деликатное. — Вы и херр барон... Ну, мы все знаем, что вы знакомы. И, судя по тому, как он на вас смотрит, когда вы не видите... — Она замялась, изображая неловкость, которую явно не чувствовала. — Возможно, у вас есть что рассказать нам, бедным провинциалкам, о светских обычаях? Говорят, барон так и не женился, хотя такие состоятельные и благовоспитанные мужчины зачастую крайне обходительны и запросто привлекают внимание...

Эль выдержала паузу ровно настолько, чтобы тишина стала натянутой, и с невозмутимостью ответила:

— Если вы спрашиваете, были ли мы близки — да, фройляйн Энгельбрехт, я делила с бароном постель. Довольно долгое время, если быть точной. И, как видите, это не сделало меня его женой, не испортило мою репутацию — по крайней мере, настолько, чтобы я этого стыдилась — и не дало ему права считать, что он может мной командовать. Это было просто получение опыта — вполне приятное и местами даже познавательное, но, к счастью, не бесконечное.

Фрау Баденхорст перестала теребить платок. Фрау Гессерт открыла рот и закрыла его, не издав ни звука, а фройляйн Энгельбрехт поставила чашку на блюдце так резко, что чай плеснулся на скатерть. Марта Елинек замерла с ложкой в руке, глядя на Эль с выражением, в котором смешались ужас, восхищение и отчаянное желание провалиться сквозь землю от стыда за свою гостью.

— Ах, — выдохнула наконец фройляйн Энгельбрехт, и щёки её покрылись пятнами цвета малинового варенья. — Ах, ну... Вот как. Мы... мы просто хотели сказать, что...

— Что барон отлично выглядит для своих лет, — подхватила Эль ровным тоном, беря в руки печенье. — Я с вами совершенно согласна. Он и правда хорошо сохранился. Вам стоит пригласить его на чай, уважаемые дамы. Пускай он сам выберет тему для беседы, а то всё, что мне прекрасно известно о его предпочтениях, вы вряд ли захотите обсуждать за десертом.

Она откусила от печенья крошечный кусок и принялась жевать его с самым безмятежным видом, каким только могла обладать женщина, только что обрушившая кувалду на благопристойную атмосферу светского чаепития. Дамы переглянулись. Марта Елинек судорожно схватила чайник и принялась разливать воду по чашкам, несмотря на то что все они были уже полны, после чего, решив взять ситуацию в свои руки, громко хлопнула в ладоши и воскликнула:

— Ах, боже мой, я совсем забыла! Фрау Баденхорст, вы ведь хотели рассказать нам о той ужасной истории с семьёй Дрейзе! Ну же, не томите, мы все умираем от любопытства!

Фрау Баденхорст, явно благодарная за возможность сменить тему, оживилась и, понизив голос до заговорщического шёпота, начала:

— Ох, Марта, это просто кошмар! Вы ведь слышали, что их старшая дочь, Юдит, пропала? Представляете, такая тихая, скромная девочка, никто и подумать не мог, что она способна на побег! Но, говорят, в последнее время она стала совсем странной — перестала выходить из дома, всё время сидела в своей комнате, наглухо закрывая шторы...

— Её мать, бедная женщина, чуть с ума не сошла, — подхватила фройляйн Энгельбрехт, качая головой. — Она приходила к моей кузине за успокоительным, и знаете, что она рассказала?

Эль дожевала печенье и залпом проглотила остатки чая, но никто уже не обратил внимания на её залихватский жест.

— Ну-ну? — нетерпеливо спросила Марта.

— У Юдит были родинки по всему телу! Как бедная девочка их стеснялась, не передать словами... Но, представляете, они исчезли!

— Исчезли? — переспросила фрау Гессерт, приподняв брови. — Как это — исчезли?

— Ну, она пришла к матери и сказала, что хочет показать ей что-то, и сняла платье, а на месте всех родинок — маленькие белые шрамы, как будто их вырезали! — Фрау Баденхорст трагически всплеснула руками. — Мать, конечно, перепугалась, хотела врача позвать, но Юдит сказала, что это просто... косметическая процедура. Только какая косметическая процедура может оставить такие следы? И где она могла найти врача, который согласится на такое?

Эль нахмурилась.

— А где именно были эти родинки?

Фрау Баденхорст, обрадованная тем, что «загадочная» гостья проявила интерес к обычной сплетне, тут же закивала.

— О, мать рассказывала моей кузине: одна на шее, вот здесь, с левой стороны, — она указала пальцем на собственную шею, — ещё три на груди, пять на животе... Говорят, они были довольно крупными, тёмными, и девочка всегда стеснялась их, даже локоны распускала, чтобы закрывать шею. А когда она исчезла, то мать вспомнила про эти шрамы и теперь думает, что она, может быть, попала к какому-то шарлатану... или того хуже.

— Ужас, — выдохнула фрау Гессерт, прижимая руку к груди. — Бедная Юдит! И никто не знает, что с ней случилось?

— Полиция ищет, — пожала плечами фрау Баденхорст. — Но вы же знаете наших полицейских.... Говорят, даже тело не нашли, хотя мать уже смирилась с худшим. Вокруг дома Дрейзе такие тёмные слухи ходят... Якобы Юдит сама сбежала с каким-то бродячим артистом, или её похитили для каких-то ритуалов. Люди разное говорят.

Вспомнив утреннее вскрытие, Эль опустила взгляд в пустую чашку. Теперь всё складывалось. Стеснительная девушка, которая прятала родинки, их хирургическое удаление, исчезновение около двух недель назад, и вот — тело на столе в прозекторской, с прошитыми суставами и часовыми механизмами в глазницах.

Она посмотрела на дам, которые уже переключились на обсуждение того, кто же мог быть тем злодеем, и повысила голос:

— Что можете ещё рассказать о Юдит? Имя, возраст, особые приметы?

— Ох, уважаемая Амелия, кажется, Юдит было около двадцати двух лет, — охотно ответила фрау Баденхорст. — Худенькая, светлые волосы, очень бледная. И ещё... У неё был странный звон в ушах в последнее время — она жаловалась матери на постоянное тиканье. Но врачи сказали, что это от нервов.

Тиканье.

Два стеклянных шара на марле, продолжавших отсчитывать секунды даже после того, как их извлекли из мёртвых глазниц.

Эль сложила руки на груди, стараясь скрыть дрожь. Нет, рано ещё связывать тиканье с этими часами. Не вставили же их ещё живой Юдит, в конце концов! Вряд ли после такой операции девушка могла остаться в живых, да ещё и жаловаться матери на надоедливый звук.

Значит... Нужно понять, что произошло между волшебным удалением родинок и превращением Юдит в идеальную куклу Олимпию.

Поблагодарив Марту, Эль поднялась и, провожаемая удивлёнными взглядами, быстро направилась в прихожую.

— Амелия, вы куда? — крикнула фрау Баденхорст. — Мы же только начали так увлекательно беседовать!..

— Прошу меня простить, — ответила она, обернувшись. — Прошу меня простить, дорогая фрау Баденхорст, но я осознала, что у меня возникла настоятельная необходимость найти барона фон Ляйнингена. Понимаете, есть некоторые вопросы, которые требуют его... непосредственного участия. И чем скорее я их с ним решу и утолю своё любопытство, тем быстрее смогу вернуться к вам и насладиться продолжением беседы о погоде и новых кружевах.

Выждав пару секунд, Эль с невинным видом добавила:

— Вопросы сугубо врачебные, разумеется. У меня к нему пара неотложных анатомических уточнений. — Она подмигнула фрау Гессерт, вновь неприлично открывшей рот. — А всё остальное, уверяю вас, останется лишь в ваших пылких фантазиях.

Дверь за ней закрылась с мягким щелчком, за которым последовал изумлённый голос фройляйн Энгельбрехт. Эль уже не слышала, что именно говорили дамы, но могла поклясться — Марта Елинек будет пересказывать эту сцену всем своим знакомым до следующего Рождества.

* Из «Песочного человека» Гофмана

** «Вот воображение моё представило мне страшный образ жестокого Песочника; вечером, как только загремят на лестнице шаги, я дрожал от тоски и ужаса».