Интерлюдия Амадея

когда бы взор её не был так безжизнен

Хакелиц, взбудораженный правдой о «спектаклях» обоих Видеманнов, которая выплыла на свет благодаря Хесселю, решившему рассекретить все детали дела, больше месяца гудел как улей. Всё то время, что на улицах звучало её имя, вплетённое в обросшие самыми невероятными подробностями истории, Эль провела в доме Марты Елинек, объедаясь ахенскими пряниками, штруделями и биненштихами.

Рукастый Фердинанд любезно заделал щели в потолке её комнаты, починил мебель и укрепил замки, в результате чего бывшая бельевая превратилась в настоящую крепость, и Эль удалось вздохнуть спокойно. Она сложила все улики, связанные с Вильхельмом-младшим, в шкатулку, ключ от которой повесила себе на шею, и записала отчёт о случившемся в дневник, но так и не собралась с силами, чтобы перечитать написанное и найти в нём новые подсказки.

Альбрехт благородно дал о себе знать всего лишь дважды: сначала он прислал Эль огромный букет белых лилий, который она сразу же выбросила, чтобы не умереть от приступа аллергии. Чуть позже какой-то молодой полицейский с пушистыми усами, краснея, торжественно передал ей конверт с приглашением на горнолыжный курорт в Санкт-Морице. Конверт, украшенный тёмно-зелёной восковой печатью с гербом Хесселей, полетел в камин в гостиной Марты, а на оборотной стороне приглашения Эль в красках расписала вновь приснившийся ей кошмар с увиденным прежде скелетом в цилиндре.

И потом тоже сожгла.

Начало декабря в Хакелице выдалось тёплым. Мягкий и пушистый снег таял в ту же секунду, когда касался земли. Душный воздух, ещё не пронизанный зимней свежестью, пах сырой землёй и прелыми листьями, как в первые дни после приезда Эль в город. По поникшей траве стелился туман, не пропадающий даже в полдень: он тянулся длинными молочно-белыми пальцами к заборам и ставням, слепо ощупывая их, будто намереваясь растерзать. Старые ивы и замшелые липы в саду Марты Елинек, движимые слабым ветром, по ночам стучали в окно спальни Эль, заставляя её вскакивать и судорожно высматривать за решёткой Песочного человека.

На главной площади поставили ёлку — высокую, с пышными тёмно-зелёными лапами, но выглядящую как-то сиротливо посреди голого камня и стен окружающих домов, покрытых влажными потёками. Тут же, под алыми навесами, подсвеченными гирляндами из фонариков, расположились торговцы разным рождественским барахлом. Прилавков было совсем немного, не больше пяти — ярмарка в Хакелице не славилась таким размахом, как нюрнбергская или дрезденская, — но товаров, от которых они ломились, хватило бы на всех жителей города.

Шестого декабря, прямо в День святого Николая, Эль отправилась на прогулку, предварительно замотавшись в колючий вязаный шарф, подаренный ей Мартой. Она настороженно прислушивалась к обрывкам случайных разговоров и пыталась пересечься взглядами хоть с кем-то из прохожих, но достаточно быстро убедилась, что не вызывала ни у кого интереса.

С облегчением выдохнув, Эль подошла к одному из прилавков, за которым пожилая дама в стёганом пальто продавала деревянные игрушки: ангелов с грубоватыми, но добрыми лицами, крошечные ёлки, кормушки для птиц, домики, украшенные мхом, и колыбели с маленькими Иисусами. Рядом мальчишка в картузе торговал горячими каштанами.

Дама принялась оживлённо предлагать Эль все игрушки попеременно. Резные крылья, крыши и ветви мелькали перед её глазами, словно карусель, и она, не выдержав, наугад ткнула в держащуюся за руки парочку ангелов. Покупка безделушек в планы Эль не входило, но торговка так умело заболтала её «редкой ручной работой» и «отличным подарком для всей семьи», что у неё попросту не повернулся язык отказаться. «Отдам Марте, пускай повесит на ёлку, — решила Эль. — Она-то уж точно обрадуется подобной дребедени».

Свёрток с игрушкой уютно умостился в глубине кармана её пальто. Эль задумчиво посмотрела на горячие каштаны, пацанёнка в картузе, который взглянул на неё в ответ исподлобья, и, встряхнувшись, направилась к противоположной стороне площади — там, на углу, располагался уютный магазинчик книг и писчих принадлежностей. Каблуки громко стучали по скользкому камню, туго завитые волосы прыгали в воздухе при каждом шаге, как нехитрые пружинки, любимые местные детьми, а нос ощутимо раскраснелся, несмотря на тепло. Какой-то благообразный господин, ведущий за руку то ли внука, то ли позднего сына, затормозил неподалёку, рывком стянул шляпу с полулысой розоватой головы и, поклонившись, осведомился:

— Куда торопитесь одна в столь прекрасный семейный день? Неужто дома не нашлось дел?

«Вот за это я и не люблю Хакелиц, — раздражённо подумала Эль. — Всем до всего есть дело, но когда нужно найти свидетелей, помочь могут только умалишённые из полузаброшенных театров». Господин приветливо улыбался покосившимися жёлтыми зубами, и она, вспомнив о манерах, буквально вбитых в голову с детства, как можно вежливее ответила:

— О, благодарю за беспокойство! Сегодня и правда не лучшее время для прогулок! Хорошо, что судьба свела нас — двух людей, которым в такой прекрасный семейный день почему-то оказалось важнее быть на улице, чем дома с родными.

Она кивнула, давая понять, что разговор окончен, и, не дожидаясь ответа, быстро зашагала дальше. Господин с полуоткрытым ртом остался позади. Ребёнок вырвал ручку из его ладони и весело метнулся к ярмарочным палаткам. «Идиотский город, — мысленно выругалась Эль, толкнув тяжёлую дверь. — И зачем я только согласилась вернуться...» Колокольчик над дверью звякнул обрывисто и недовольно, вторя её настроению.

Она прошлась по узкому ряду от входа до витражного окна, наполовину закрытого высокими стопками книг, и огляделась. В небольшом душном помещении никого, кроме склонившегося над оторванной обложкой владельца магазинчика, не было, но Эль отчётливо ощущала, что чей-то пристальный взгляд следит за каждым её движением. Она сделала вид, что ищет нужную упаковку бумаги, и, выждав пару минут, резко обернулась через плечо. Смутно знакомый картуз мелькнул за соседним шкафом и исчез из поля зрения.

Эль нахмурилась. Это был... мальчишка с горячими каштанами? И когда он только успел сюда пробраться?

Она тихо обошла шкаф и уставилась на малолетнего преследователя, присевшего на корточки рядом с трудами Фейербаха. Завидев её, он поднял голову, зачем-то постучал пальцем по своему заношенному головному убору, махнул грязной ручонкой на дверь и дал стрекача. В этот раз колокольчик зазвенел негодующе, даже яростно, и хозяин магазина, лениво посмотрев на убегающего мальчишку, пробормотал:

— Никакого почтения... И что из него вырастет?

Отвечать Эль, пытающаяся рассмотреть, в какой стороне скрылся беглец, не горела желанием, но всё же рассеянно буркнула:

— Да всё что угодно. Отпетый негодяй, университетский профессор, хозяин книжного магазина...

— А может, и не вырастет ничего! — с охотой подхватил собеседник, не обратив внимания на издёвку. — Вон как портной наш местный, Видеманн, детишек-беспризорников под своё крыло брал, и все рады были, а оказалось, что он их друг с другом сшил! Слыхали?

— Нет, — отрезала Эль. — Не слыхала.

Когда она выходила за порог, колокольчик почему-то молчал.

Мальчишка обнаружился за углом, в глухом тупике. Прижавшись спиной к высокой мшистой стене, он с наслаждением затягивался сигарой.

— Не рано тебе курить? — не удержалась Эль.

— С чего бы? — с вызовом спросил он, после чего снял картуз и развязал шарф.

Эль вздрогнула от неожиданности. У мальчика, которому на вид было не больше десяти лет, оказалось морщинистое лицо хорошо пожившего человека и водянистые, бегающие из стороны в сторону глаза. Большой лоб закрывали сальные седые волосы, на правой щеке темнело родимое пятно. Человек смотрел на Эль сквозь сизый табачный дым тяжёлым оценивающим взглядом и загадочно ухмылялся краем рта.

Спустя пару минут молчания он вдруг вскинулся, отбросил остаток сигары и сказал:

— У меня для тебя есть кое-что.

— Что? — насторожилась Эль.

— En Chärtli*.

— А?

Он быстрым движением вытащил из кармана слегка помятую открытку и швырнул её Эль. Разгладив углы, она посмотрела на яркое изображение Крампуса, утащившего из дома двоих детей — мальчика и девочку, отчаянно тянущих руки к открытому окну своей спальни. На обороте размашистым почерком было написано: «Was geschieht, wenn wir nicht gehorsam sind**?»

— С Днём святого Николая, — глумливо сказал человечек и пошлёпал прочь из тупика.

— Кто передал эту открытку? — крикнула Эль.

— Она сказала, что ты сама должна вспомнить.

Ощерившись, он поспешил обратно к своим каштанам и начавшей скапливаться на площади толпе. Эль не стала его догонять: короткое «она» буквально пригвоздило её к земле. Какая женщина могла передать ей столь странное послание, да ещё и не прямо, а через какого-то торговца горячими каштанами? «Который знал, что я подойду к нему именно сегодня», — невольно подумала она.

Открытка отправилась в карман к свёртку с ангелами, несмотря на то что Эль больше хотелось разорвать её в мелкие клочья и пустить по ветру. Небо посерело, и на Хакелиц начала падать острая ледяная крупа. С площади донеслись заунывные звуки, издаваемые инструментами наверняка сколоченного наспех оркестра. Труба звучала так, будто внутри сидел умирающий грызун, а на ведущей скрипке, казалось, не хватало половины струн. Эль поёжилась и двинулась к ужасающему монументу, изображающему нескольких безликих солдат, застывших в победной позе.

Когда она приблизилась к табличке с позолоченной надписью «Слава воинам-освободителям***», откуда-то сбоку с оглушительным скрежетом выскочила карета, в которую было запряжено два вороных коня. Они пронеслись так близко, что Эль обдало брызгами холодной жижи из-под их копыт. Карета с вычурным гербом фон Ляйнингенов на дверце проехалась колёсами по влажному булыжнику и остановилась в десятке шагов впереди, у парадной двери ратуши.

Гереон наклонился вперёд, поправляя вожжи, спрыгнул на землю и открыл дверцу. Дитрих вышел наружу с неизменным скучающим выражением на лице. Чёрные волосы блестели от фиксатуара, кончики усов игриво загибались вовнутрь, большой палец левой руки был заложен за карман тёплого жилета, виднеющегося за распахнутыми бортами пальто. Эль попятилась к памятнику, чтобы спрятаться за ним, но было уже поздно: барон заметил её и расплылся в хитрой улыбке.

— Donnerwetter! Я как раз тебя и ищу! Ну и ну, как повезло!

— Прекрати, — фыркнула Эль. — Не делай вид, что ты увидел меня случайно!

Дитрих неторопливо поправил пальто, стряхнул несуществующую пылинку с рукава и в пару широких шагов приблизился к ней. Эль машинально отшагнула, но наткнулась на каменную табличку и поморщилась, когда её край впил в поясницу.

— Как провела последний месяц? — осведомился Дитрих таким тоном, будто кто-то вынудил его начать занудную светскую беседу.

— Прекрасно, — сдержанно отозвалась Эль. — Потому что...

— Знаю-знаю! — Он замахал руками. — Потому что я тебя не навещал. В следующий раз придумай что-то поинтереснее. Прости, что мне придётся вновь нарушить твою спокойную жизнь. Знаю, что в доме дражайшей Марты тебе живётся неплохо, но есть кое-что, что срочно требует твоего внимания...

Эль склонила голову набок.

— Мне казалось, ты понял, что я решила сотрудничать с Хесселем.

Это было не окончательное её решение, поскольку работа с комиссаром представлялась непростой, как с воспитанным, но не слишком сообразительным ребёнком; однако знать об этом барону было необязательно — пусть считает, что его помощь больше не понадобится.

— Да-да, разумеется, — с досадой отмахнулся Дитрих. — Ты всегда любила тех, кем проще помыкать, как послушной комнатной собачкой. Но херр Хессель пока ещё не видел того, что не далее как полчаса назад лицезрел я у Шаттенбрюке****. И что-то мне подсказывает, что ты тоже не захочешь подпускать нашего замечательного комиссара и его бравых товарищей к этой находке, пока не посмотришь на неё собственными глазами.

Эль отвернулась. Слова барона действовали на неё гипнотически, и её и правда заинтересовало, что же он нашёл у моста, однако вестись на его увещевания после всех предыдущих попыток отстраниться было как минимум глупо — хотя и вполне в её духе. Собственная слабость, связанная с Дитрихом, которая так и не прошла за все годы разлуки, злила до скрипа зубов. Мысли предательски свернули не туда, в ненавистные воспоминания о проведённых совместно днях почти десять лет назад, когда ей только-только исполнилось двадцать, когда она искренне считала, что ради любви (или что бы то ни было) способна броситься даже в огонь, — и что Дитрих сделает то же самое для неё. «Вот что стоило бы в первую очередь стереть из памяти», — недовольно подумала Эль.

Стереть — и никогда больше не думать о нём и всём, что случилось.

Дитрих шагнул ещё ближе. Его рука с неожиданной мягкостью легла ей на плечо.

— Последний аргумент, — загадочно произнёс он. — тебе что-то говорит имя Олимпия?

— Олимпия?

Эль призадумалась.

«Я узнал, что девица, которую я видел, была дочь Спаланцани, по имени Олимпия, — прозвучало у неё в голове. — Он держит ее взаперти с такой достойной удивления строгостью, что ни один человек не смеет к ней проникнуть...»

— Нужна подсказка? — усмехнулся Дитрих.

— Это героиня новеллы Хоффманна, — медленно проговорила Эль.

— Умница. И какой новеллы?

Она посмотрела на него, широко раскрыв глаза.

— Песочный человек.

— Говорю же, умница! Ну-ка, пойдём...

Барон подхватил её под локоть и потащил за собой к распахнутой дверце кареты.

— Полезай, не стесняйся! Это, конечно, не чудесный автомобиль херра комиссара, но до нужного места довезёт нас в два счёта.

Эль высвободила руку и недовольно дёрнула плечом, но в экипаж всё же забралась. Дитрих устроился напротив, опустил веки и вытянул ноги в начищенных сапогах. В тесноте кареты его парфюм — терпкий, с нотками бергамота и табака — заполнял всё пространство, настойчиво лез в горло, мешая дышать. Прикрыв нос платком, Эль уставилась в окно, за которым проплывали уютные домики Хакелица.

— Дуешься? — спросил Дитрих, не открывая глаз. — А я, между прочим, помогаю тебе от всей души!

— Скажи ещё, что заботишься обо мне, — не выдержала Эль. — Будет не к месту, зато вполне на тебя похоже!

— Не без этого. Но давай серьёзно, без моих подсказок ты бы узнала об Олимпии только к вечеру или следующим утром — и это в лучшем случае. И к тому времени, когда ты бы собралась и выехала к Шаттенбрюке, все улики бы уже оказались затоптаны сапогами полицейских, а милейший Хессель наверняка раструбил по всему городу об очередной жуткой находке. Ну признай же, он не умеет держать язык за зубами!

Эль промолчала. Он был прав, и это злило больше всего.

Мост возник впереди внезапно — горбатый и чугунный, совершенно не вписывающийся в пестроту Хакелица. Карета остановилась. Дитрих открыл дверцу сам, спустился прямо в неглубокую лужу и подал Эль ладонь. Проигнорировав его вежливый жест, она выбралась наружу самостоятельно и уткнулась носом в шарф, когда в лицо дунуло студёным речным ветром.

— Нам туда.

Дитрих кивнул на гипсовую фонтанную чашу, которую с неизвестной целью водрузили прямо рядом с въездом на мост. На постаменте возвышалась фигура — не статуя русалки или мальчика, играющего с дельфином, как на остальных фонтанах Хакелица, а вполне настоящая девушка в старомодном пожелтевшем платье с пышной юбкой и глубоким вырезом, отделанным порванными кружевами.

Не дожидаясь барона, Эль пошла к постаменту. Около него задумчиво курила Роза Райцелис. Старик в форме фонарщика что-то нервно ей втолковывал, но женщина смотрела куда-то вбок, совсем его не слушая. Эль мимоходом поздоровалась с обоими и, подняв голову, принялась изучать скрывающую лицо девушки маску. Судя по всему, она — белая, гладкая, с прорезями для глаз и аккуратно нарисованными алыми губами — была сделана из фарфора. В длинных золотистых кудрях вились жемчужные нити, прикреплённые к широкому обручу. Платье казалось ветхим, тронь — и рассыпется, но чистым, словно его совсем недавно достали из сундука, где оно пролежало не один век.

Отметив странный запах — сладковатый, с примесью чего-то лекарственного, — Эль обошла постамент.

Из затылка девушки торчала маленькая латунная пластинка с надписью готическим шрифтом. «Олимпия», — прочитала Эль и, сдёрнув перчатку с ладони, уверенно коснулась ледяной шеи.

Аптечный запах усилился, ударив прямо в ноздри. Фонтанная чаша зарябила и потускнела, и на её месте возникла нечёткая, но вполне понятная картина: распростёршееся на столешнице белоснежное тело, склонившийся над ним человек с бронзовым моноклем, выдвигающимся вперёд, как подзорная труба, — и гора шприцов.

Эль почувствовала болезненный укол в сгиб локтя и встряхнулась.

— Ну? — тихо спросил Дитрих. — Увидела?

— Дай мне минуту.

Она взглянула на руки жертвы, сложенные на коленях. На запястьях виднелись стежки, выполненные золотой нитью. Ещё один портной?.. Эль вспомнила про Отто, доживающем последние дни в театре Тругбильд. Маловероятно, что слабый хворый человек имеет какое-то отношение к новым убийствам, но он вполне мог помогать с нехитрыми манипуляциями.

А если вспомнить его любовь к куклам...

— Итак, у нас есть Олимпия, — озвучил Дитрих очевидное. — Прекрасная механическая кукла, которую все принимали за живую девушку. Значит...

Вдруг в складках ткани что-то блеснуло.

— Механическая? — протянула Эль. — Погоди-ка...

Она нагнулась и раздвинула зашуршавшие, как осенние листья, кружева. В щиколотку, обтянутую чулком, был вделан маленький металлический круг с замочной скважиной. Эль дотронулась до него одним пальцем.

— Кажется... Благодаря этому «куклу» можно завести.

— Возможно. Но ключа-то нет, — заметил Дитрих.

— Есть. — Эль указала на вторую щиколотку, которую обхватывала тонкая цепочка с ключом, больше похожим на крохотную безделушку, нежели чем на то, что способно дать движение целому механизму.

Механизму, бывшему некогда живым человеком.

Эль выпрямилась и сделала несколько шагов назад.

— Ты прав, — сказала она, не глядя на барона. — Хесселю пока точно не стоит это показывать. Странно, что до сих пор никто не позвал полицейских...

— Было бы кому! — откликнулся Дитрих. — Ты глянь вокруг, здесь половина домов нежилая. А кто остался, те либо горбатятся на работе, либо пытаются всеми посильными способами отпраздновать День святого Николая, предварительно закрыв окна, чтобы не окочуриться от речного ветра. Если и посмотрят на фонтан, подумают, что просто решили украсить очередной статуей.

Эль снова пришлось признать его правоту.

— Нам ещё повезло, что фонарщик оказался из тех, кто знает, к кому обращаться по поводу обнаружения таких... интересных тел, — сказала Роза Райцелис, поздоровавшись с ней за руку. — В противном случае без непосредственного участия комиссара бы не обошлось.

— Кое-кто был бы ему рад, — съязвил Дитрих.

Эль никак не отреагировала. Она смотрела на белую маску в упор, пытаясь увидеть или ощутить ещё что-то, что могло бы дать ей намёк на убийства или личность преступника, но... Всё, что ей досталось от жертвы в качестве подсказки, это непрекращающаяся фантомная боль на сгибе локтя.

— Везите её к Рейнальду, — проговорила она. — Желательно так, чтобы она осталась в этом же положении.

Барон с любопытством прислушался.

— Сделаем, — кивнула Роза. — Что ещё?

— Ещё... — Эль посмотрела на свои ладони. — Предупредите его, что вскрытие буду делать я.

* Карточка, открытка (швейцарский немецкий)

** Что происходит, когда мы не слушаемся?

*** Действие, напоминаю, происходит в альтернативной Германии (микс середины/конца XIX-начала XX веков). Речь здесь может идти об участниках франко-прусской войны 1870–1871 годов (или нет;))

**** Мост теней