L
Настоящее, безграничное безумие наступает, когда вас двое.
Снова по всей квартире пылью рассыпаны ее мысли, перемещаются легко и вызывают неприятное ощущение в носу. Дверь на улицу открыта и пожилые соседние здания смотрят грязными окнами, заставляют застыть на месте и не моргать, чтобы только не поймали и не поняли, кто они. Ей не комфортно среди живой грязи и наблюдающих домов, что как стервятники окружили их, но в его растянутом сером свитере, что пропитан безумством и странным одеколоном чувствует покой и тепло.
Все окна в доме закрыты, входная дверь прикрыта обилием курток и плащей на вешалке, свет тянет свои руки с явным недостатком меланина к их волосам, путается в ресницах и греет одежду. В ее ногах лежит серое существо, что подобно теплой и тягучей патоке прилипло к ожогам на ступнях. В кисти ее руки, что постоянно тонет в нитках серого свитера лежит чернослив. Последний остался.
Она поворачивается к нему, сидящему совсем не далеко и тоже утопающему в липкой и густой горести этого дома, а возможно просто старый диван решил навсегда забрать своего владельца в свои объятия грязного флока и ржавых пружин. Протягивает ему последний чернослив, он слегка блестит из-за пота на ее руках. Он лишь качает головой и легким движением притягивает ее к себе, положив подбородок на ее голову. Она лежит у него на груди, жует сушеную сливу неспеша и задыхаясь от запаха медикаментов смотрит на него и пытается дышать.
А мыслей все больше и больше, они выползают из старой посуды, с самых верхних полок на кухне и из под другой мебели. Ей становится страшно и еще сильнее прижавшись к нему, пытается закрыть глаза, но везде, везде они ее преследуют.
- Ты тоже их видишь? - шепотом спрашивает он, наклонившись к бледному лицу Петти.
И правда ведь: настоящее, безграничное безумие наступает, когда вас двое.
Люди очень похожи на волны, солнечные зайчики, следы от помады на чашке, на засохший гербарий в книге про театральное искусство, на кривые стрелки, нанесенные дорогой подводкой и на спички, но не на самих себя. Такие мысли мелькают в голове у Петти, они вещают ей об этом, опустившись за спиной и вытянув длинную шею так, чтобы их было видно.
У него острое желание танцевать и странные фигуры перед глазами, вот они уже тащат патефон из другой комнаты, все вокруг для него идет трещинами, лишь она одна остается целой и идеальной в его растянутом свитере, пропитанном безумием и странным одеколоном.
Вежливо приглашает ее на танец, мысли ставят под иглу расцарапанную пластинку, и как же он понимает эти вечно молодые куски винила, сам бы с радостью подставил свои исполосованные лезвием руки под иглу с героином. Они танцевали под запах напалма и скрипучий проигрыватель, наслаждаясь безумством друг друга в полной мере. Он шепчет ей что-то в волосы, обнимая за талию и через слово смеется. Между ступней танцующих кубарем прокатилась одно из серых существ, слегка задевая ноги Петти и заставляя ее шагнуть ближе к мужчине.
- почему...почему вы говорили о Карле? - она немного наклонила голову назад чтобы взглянуть на него. То, что он сказал ей пока она сидела в ванной все никак не выходило из головы девушки.
- О каком еще Карле? - аккуратно он притянул ее обратно и снова положил подбородок Петти на голову.
Медленно они качались в такт музыке, ее голова покоилась у него на груди, а его сердце билось настолько сильно, что казалось, у нее останутся синяки. Он наверное окончательно выжил из ума, раз не помнит кто такой Карл. Но сейчас ничто не было важно, потому что эти двое тонули в маленькой комнате, стены и потолок которой все больше наполнялись черной массой, она впитывалась в обои, пускало корни в дерево и заполняло всю мебель. И когда черная масса перебралась к нему на шею и обвило левое ухо, произнес:
- Вы о том который умер или о живом?
- Нет живого Карла, есть только мертвый. Я говорила о нем, - на удивление спокойно ответила Петти, прикрыв глаза.
Невыносимый скрип патефона стал резать слух с двойной силой, находясь так близко к нему она все равно не могла разобрать, что он говорит. Если бы это не было самой важной фразой за этот вечер.
- Он же вам письмо оставил.
- Что?
Пластинка остановилась, но они все еще стояли в океане черной массы. Теперь запах этой квартиры резал так, что глаза слезились, а молчаливо сидящие вокруг мысли пугали до чертиков. Он тащит ее за собой на дно и она почти согласилась, почти полностью отдалась совершенному безумию из-за дурацких чувств, с которыми ничего не могла поделать.
- Просил отдать его вам позже, когда будет совсем плохо, но вы заперлись дома и никого к себе не подпускали.
- Где оно? Где письмо?! - сжимая до побелевших костяшек его руки, Петти взглянула ему в глаза.
- Я бы тысячу раз вас к себе прижал, - он попытался притянуть ее назад, но легко высвободившись из не крепкой хватки, она, решительно рассекая темную мглу направилась в его комнату.
Разбрасывая тетради, листы бумаги, всю концелярию и книги, она судорожно проводила пальцами по опустевшим полкам в поисках конверта. Перебирала исписанные листы, нечаянно опрокинула на кровать чашку с кофе. В воздухе стоял крепкий запах таблеток, кофейных зерен и летали вещи, с грохотом оказывались в другой части комнаты, порванные тетради и вырванные листы из книг закрывали грязный пол, капли чернил украсили стену большими пятнами, земля из разбитого горшка с цветком измазана по светлому постельному белью, стулья перевернуты, и в эпицентре всего беспорядка сидит Петти, сжимая в руках маленький лист бумаги окровавленными от осколков стекла пальцами.
Вчитывается в каждое слово, по долгу рассматривает маленькое пятно в левом нижнем углу и гадает, отчего оно могло бы быть. Аккуратно она прикоснулась к криво выведенным черной ручкой буквам. Почти равно прикосновению к его пальцам. Карл писал это письмо даже не думая, что с ним может что-то случится. Это было просто письмо, которое она должна была открыть в трудное время и от этого делалось только больнее. Почему он оставил письмо не ей, а сумасшедшему наркоману, который даже не рассказал ей об этом. Почему она вообще здесь, почему помогает ему. Ответ она нашла на последних строках письма.
Дверь в комнату тихо отворилась и Мартина, будто совсем не удивленная хаосом вокруг что-то спросила у Петти и Уилкинс даже подняла на нее взгляд, но открыв рот тут же закрыла. Что-то настолько сильно сдавило ей горло, что у нее заслезились глаза и свело скулы.
- Приходи в гостиную, Герману стало лучше, - после этого женщина вышла из комнаты, боясь сказать еще что-то Петти.
Лучше? Проследив за уходом Мартины, Петти смахнула со щек слезы и запустила руку под ворох бумаг, достав пистолет.
Кто бы мог подумать, что Герман Хофман хранит у себя дома оружие? Наверное, все, но до последнего Петти почему-то была уверена в обратном. Ему нужен был пистолет для раскрытия убийств или он приобрел его не давно? Тогда зачем? Может, пистолет купил совсем не Герман, а тот, с кем она пару часов назад была в гостиной. Слегка пошатываясь она вышла из его комнаты, двинулась по коридору, ощущая как под ней слегка прогибается старый пол. Серый свитер неприятно колол кожу, джинсы пропитаны остывшим кофе, носки на ногах в земле, красные пальцы сжимают не большое оружие, лицо немного распухло от слез, волосы, на удивление в нормальном состоянии, собраны в высокий хвост.
В гостиной Герман лежит на диване с тряпкой на голове, перед ним на выдвижном столике рассыпаны таблетки и конфеты. Дверь на кухню открыта, видно, что Мартина сидит за столом с чашкой и телефоном. Хофман бросил взгляд на девушку, направившую пистолет в стену позади него.
Бах, и в светлой стене остается почти не заметная дырка, зато оглушительный выстрел слышали все в округе. Герман в испуге вскакивает с дивана, холодная тряпка падает ему на ноги, а затем и на пол. Где-то на кухне Мартина проливает на себя содержимое чашки и с дрожащими руками встает из-за стола.
- Что вы делаете? - Герман шагнул назад, Петти сделала шаг ему навстречу.
- Почему не сказали мне о письме? Почему я узнала об этом только от вашего больного сознания и только когда у вас случился приступ и вы были под наркотой? Почему не рассказали мне раньше о болезни, о вашем психиатре, о сестре? - голос охрип, и раздирая горло дальше она все не умолкала.
- Петти, не нужно... - подала голос Мартина, оказавшаяся в этот момент совсем близко к Уилкинс.
- Не подходи, - наставила на нее пистолет, заставляя сделать шаг назад.
- Послушайте меня, мисс Уилкинс, - Герман медленно опустил руки и сделал не заметный шаг вперед. - я знаю, что не рассказывать вам про письмо было не правильно, но то, что касается меня - только мое личное дело и мои заботы.
- Не правда. Я же... я же тоже имею право знать, - опять ей ничего не видно из-за слез. - Я была все время рядом с вами, помогала во всем, расследовала эти треклятые убийства, была рядом, когда вам прострелили ногу, когда вы снова начали употреблять, я никогда, никогда не отворачивалась от вас. Даже в те моменты, когда следовало бы. Вы самый отвратительный из всех людей, что я встречала, и я все равно была всегда рядом, - руки треслись сильнее прежнего и она помогала второй рукой держать пистолет.
- Вы правы. Я действительно отвратительный человек, и вы всегда подавали мне две руки, даже когда я не заслуживал и одной, но мое прошлое - только мое, и думаю, вам следует уйти чтобы больше не страдать из-за меня.
Вот и вся благодарность. Чего еще ожидала Петти от него - неизвестно даже ей самой, но обидно почему-то стало до жгучей боли в горле и висках.
Выстрел, еще один, еще, еще, еще и еще. Пока пули не закончились. Мартина открыла глаза и посмотрела на все еще стоящего на месте Германа, вроде бы даже живого, в отличии от стены позади него. Она была дырявой насквозь. Отбросив пистолет на диван, Петти спокойно сняла с себя свитер, кинула его в руки Хофману, взяла свою рубашку со стула, все это время стоящего рядом, неспеша застегнула все пуговицы и направилась в коридор. Кеды немного жали, но она не обратила внимания. Оглядела квартиру, уже без мыслей и черных волн сумасшествия, кивнула застывшей на месте Мартине и взглянула на Германа с серым свитером в руках.
- До свидания, мистер Хофман.
Настоящее, безграничное безумие наступает, когда вас двое. А когда человек один, остается только отчаяние и вечная тоска по любимому.