Глава 21. Под арестом
Мрачная маленькая комната. Сырость и холод пробираются сквозь мятую одежду и вызывают неслабую дрожь, тут же разносящуюся по всему телу со скоростью света. Тусклый безжизненный луч утреннего противно-ярко-желтого солнца пробирается через мощную металлическую решетку и падает на пол. Он выглядит, как последняя надежда, золотая веревка, канат, за который можно схватиться, уцепиться всеми пальцами, ногтями так, что они побелеют, и сбежать отсюда. Только это иллюзия. Стоит подойти к прекрасному источнику света, как все испаряется. Луч невесом и живет своей жизнью. Даже для человека, опустившегося на колени перед решеткой, загораживающей вид на высокое всемогущее небо, для человека, молящего о помощи и спасении, просьбе забрать отсюда на облака и не мучить, луч останется таким же непроницаемым. Солнце закроет тяжелая туча и свет, как последнее пламя и искра тепла, угас, исчез.
Встав на ноги, человек снова садится на кровать. Ему Страшно? Вовсе нет. Усталость накрывает с головы до ног. Хочется упасть на эту скрипучую кушетку и закрыть глаза, ведь так тяжело сидеть в полном одиночестве, окутывающем белым молочным туманом. Все четыре стены, потолок, пол, все-все здесь серое. Только кровать покрыта клетчатым пледом и то, темно-коричневым. Это не пугает, не заставляет задуматься о жизни, о чем-то святом и действительно важном, насущном.
Зачем? Все сделано, и сделано правильно, как надо.
Только больно. И физически, и морально. Столько проделано, выполнено, а что в итоге? В итоге виновник должен был выйти сухим из воды и просто испариться. Полиция помешала этому, но ненадолго.
Остался только вопрос. Что стало с ней? С той, что так мучила жаждой его безумное сердце.
Представьте, что Вы идете по тихому утреннему лесу. Здесь ни души, никто не тронет, не обидит, чувствуете себя, как в пустом сердце, ждущем кого-то. Ступаете медленно, наслаждаетесь мягким мхом, который покрыт бриллиантовыми капельками росы, такой прохладной и свежей. Чистый кислород проникает в горло, не спеша, опускается внутрь и наполняет легкие. Лучи солнца пробираются сквозь высокие ели и, будто приветливо машут ладошками. Где-то высоко слышно веселое пение птиц. Они о чем-то щебечут между собой, переговариваются, потом резко взлетают и мчатся далеко-далеко в голубой небосвод. Чувство свободы и внутреннего спокойствия переполняет грудь.
Неожиданно появляется желание. Неутолимое желание испить прохладной воды.
Делаете еще несколько шагов и слышите приятный шум. Теряете голову. Бежите на этот звук. Дыхание сбилось, Вы не видите ничего перед собой, все мелькает перед глазами.
Цель достигнута. Вот он. Перед Вами. Ручей. Прекрасный чистый ручей. Подходите ближе, наклоняетесь, еле переводя дух, уже поднесли руку к этому целебному источнику жизни, но только резко останавливаетесь. Вода, до этого казавшаяся такой прозрачной, что слепила глаза, стала мутной и какой-то грязной. С досады ложитесь на землю и просто смотрите вверх.
Горечь и усталость пропитывают Вас насквозь. Нечего делать, надо идти дальше, только Вы не идете, а остаетесь здесь.
Проходят часы, минуты. В лесу ставится жарче, воздух накаляется, а солнце нещадно греет, припекает. Вы все еще лежите у ручья, но не в силах ни встать, ни пойти. Жажда мучает, жить не дает. Хочется плюнуть на все и сделать хоть глоточек воды, которая приятно охладит и освежит, даст сил. Только знаете, что так не будет. Это обман. Отравитесь и умрете.
Что стало с ней? С той прохладной живительной силой, дающей спасение и свободу? Верно, рыжие волосы больше не будут так сиять на солнце, переливаться и играть с ветром, а искренние глаза и вовсе не улыбнуться? Что стало с той безупречной улыбкой и звонким, как весенний колокольчик, смехом?
Джисон постарался. Очень постарался. В те самые минуты он пытался задеть одно очень важное место на тонкой коже шеи. Но задел ли? Хлестала ли оттуда водопадом алая кровь? Смог ли покончить с этим чудным творением, чтобы оно больше никогда не разбивало его сердце? Ошибся Джисон. Ошибся. Думал, что убьет и забудет. А, нет. Теперь сидит и грезит, где она, та прекрасная? Уже на небесах или все еще жива? В больнице или в облаках? Где? Увидит ли ее он еще раз?
Любит, по-сумасшедшему, но любит, до боли в грудкой клетке. Теперь его глаза еще больше стали безжизненными, стеклянными, равнодушными. Всегда ли такими были? Сложно сказать.
Он человек, эгоист, не жалеющий ни о чем. Уж так воспитаны некоторые люди, что все по праву должно достаться им и только им. Но так ли это?
Конечно, нет. Они, эгоисты, никогда не поймут золотого правила жизни и честности, уж такими выросли. Теперь по полной отгребать надо, чтобы эту правду жизни узнать.
- Квон Джисон!- громко с диким противным и режущим уши скрипом дверь открывается. - На выход.
Он встает. Медленно поднимается, слегка побрякивая холодными твердыми наручниками, боль сжимающими запястья.
- Побыстрее!- говорит грозный голос.
Парень не отвечает, а лишь также размеренно продолжает идти к выходу.
Громко хлопнув металлической дверью, весящий не менее сотни килограммов, молодой человек в форме толкает заключенного к коридору.
Джисон шагает, стараясь ни о чем не думать. Устал. Все уже порядком надоело. Мало того, что ночь всю держали его в этой отвратительной комнате, так теперь еще только первый луч за решетку посветил, ведут куда-то. Он не знает, что с ним будет. Плевать.
- Заходи, - не церемонясь, полицейский опять толкает юношу в кабинет. Парень щурится и даже на 10 секунд прикрывает глаза. Слишком светлом. Он думал, что на улице опять дождь или просто небо заволокло тучами, но ошибся. Опять ошибся. Небо чистое, безупречно чистое, идеальное. Солнце так и светит в большое панорамное окно. Форточка слегка приоткрыта, от нее тянет свежим морозным воздухом. Джисон невольно приглядывается и видит: на дорогах тонким полотном лежит первый хрупкий снег. Вот что так ярко блестит и заставляет ослепнуть! Белизна, читая хрустальная белизна, укрывшая улицы города и фонарные столбы. Символично, не правда ли?
Когда-то несколько лет назад тоже падал первый снег. Только встречал его юноша не в камере, ни в полиции, сидя в наручниках, а с друзьями на лекции в юридическом университете. Джисон улыбается, вспоминая эти минуты, которые, как кажется, были совсем недавно.
- Чего встал? Садись, кому говорят!- грубо произносит полицейский и плюхается в удобное кресло напротив заключенного. Тот послушно присаживается на твердый стул. - Ну, начнем,- потирает руки парень и достает какую-то папку.
В это время Джисон просто смотрит на стол, в одну точку, взглядом ее сверлит, молчит.
- Чистосердечное будешь писать? - спрашивает молодой человек, взглянув на патологоанатома.
Тишина. Джисон даже кивком головы не удостоил.
- Ясно, значит, в молчанку играем. Только я с тобой играть не собираюсь, понял? Людей убил и сидит еще, - буркнул полицейский. - Что же, … начнем тогда допрос. Квон Джисон тебя, да?
Джисон, будто воды в рот набрал. Только тряхнул головой, от чего его черные волосы заблестели на ярком солнце. Жалюзи слабо покачивались от прохладного ветра, проникшего в комнату.
Полицейский вздрогнул. Ему было не по себе. Хоть и за 6 лет службы он уже привык допрашивать преступников, заводить их в камеры, надевать наручники, уворачиваться и хватать за запястья, когда те вздумали сбежать или ударить полицейского. Страшно. Перед ним еще один убийца, только не простой. Все те, предыдущие убивали из-за выгоды, денег, да, выглядели сумасшедшими и ненормальными. Хотя, что тут скрывать? Любой человек, лишивший жизни кого-то другого, неважно по какой причине, уже сошел с ума. Только здесь все по-другому. Перед молодым человеком сидит не простой убийца, маньяк и псих, а самое настоящее исчадие ада.
Полицейский уже не ждет ответа на самой вопрос, а просто смотрит на парня. Его глаза пусты и, кажется, совсем бездушны, одна в них мерцает, как свеча в темной холодной комнате, маленький тусклый огонек. Он странный и непохож ни на какие другие. Ужасно и дико. Даже не хочется знать, что в голове у этого умалишенного? Что произошло? Что сподвигло его на такой адский, лютый, бесчеловечный поступок? Ненависть, жажда денег, богатства, месть или, может быть, то святое чувство, заставляющее сойти с ума?
Неизвестно.
- Молчанье — знак согласия, - нервно сглотнув, чтобы хоть как-то разбавить эту громкую ужасающую тишину, говорит полицейский.
Джисон медленно оторвал взгляд от точки, которую до этого нещадно прожигал глазами и посмотрел на парня. Не просто посмотрел, а заглянул в душу, в самое нутро своими рыбьими безжизненными глазами. Чувствует, что человек, сидящий напротив него боится. Пользуется этим, разглядывает, расплывается в радостной улыбке. Только улыбка эта для полицейского совсем не радостная, а дикая, страшная, пугающая. Еще чуть-чуть и не выдержит. Хватит.
Выйдя из-за стола, молодой человек открывает дверь и сурово произносит:
- На выход. Немедленно.
Ничего не сказав, Джисон, гремя наручниками, шагает по коридору. Не смотрит на такие же металлические двери, где сидят такие же заключенные и по-своему несчастные люди, как он.
Мы ненавидим преступников, боимся и позволяем себе проклинать их. Но за что? Может, эти люди сделали это неспроста? Я не говорю о том, что они невиновны, что их нужно простить. Нет. Я хочу сказать, что эти люди когда-то сбились с пути, потерялись, забыли дорогу, погрязли в боли и воспитали в себе злобу ко всему живому. Ведь ничего не бывает просто так, верно? Любой поступок основан на чем-то. На мыслях, прошлом, словах, которые возможно больно ранили, ведь были произнесены близким и дорогим человеком.
Сложная сущность эти людишки. Ничего не скажешь.
Зайдя вновь в эту мрачную комнату, Джисон ждет, когда закроется дверь. Наконец, услышав громкий хлопок, он, не медля, подходит к кровати. Солнца здесь нет и все четыре стены освещены темнотой. Ничего, даже это не остановит.
Пора покончить со всем этим. Покончить раз и навсегда.
Парень, стараясь не греметь металлическими наручниками, забирается под плед. Только не просто забирается. Набрав побольше ткани в руки, он утыкается в нее лицом. Темно, кислород пропал, все его остатки ушли в легкие. Начинаются муки. Джисон дергается и иногда даже открывает глаза, которые тут же сдавливают собственные ладони, покрытые темно-коричневым пледом.
Все-таки, сильная воля у человека. Будет больно, плохо, а он все равно будет делать по-своему, вопреки всему.
Прошло 3 минуты. Парень дрожит и стонет, но руки не опустит, не даст воздуху больше проникнуть в нос. Ни за что. Бьется, дерется с самим собой. Ненавидит себя, ненавидит всех.
Это последние минуты его жизни. Сам себя калечит, себя убивает, издевается.
Но, даже сейчас, когда до смерти осталось совсем немного он думает о ней. Вспоминает ее прекрасные черты, добродушие, открытость, слезы, смех и улыбку. Все-все моменты, которые были с ней связаны. Любит, безумно любит. И там, наверное, тоже грезить о ней будет.
Она — его светлый ангел в темной ночи, солнечный лучик, счастье и боль, горе и радость. Она — его кислород и биение его сердца, его все. Она — его жизнь и смерть.
Снег сияет в утреннем золотом светиле. Так красиво и ярко. Еще только конец октября, а бриллиантовые снежинки уже вечером начали кружиться в воздухе. Все люди бегут на работу счастливые и радостные. Первый снег всегда так прекрасен и мы все его ждем, не так ли?
***
Постукивая пальцами левой руки по краешку стола, мистер Ким дописывает отчет и, наконец, оставив подпись в конце листа, делает глубокий вдох.
Преступление раскрыто. Убийца будет сидеть в тюрьме. Министр культуры прекратит свои визиты и перестанет угрожать. Начнется мирная жизнь. Спокойная жизнь, та, которая так редко посещает следственный комитет. Осталось совсем немного и скоро наступит долгожданная морозная зима. Чудесное время года, можно даже сказать, сказочное, волшебное. Сеул будет украшен сотнями огней и елками. Повсюду будут ярмарки и новогоднее настроение. Два месяца потерпеть нужно, но они быстро пройдут, не успеешь и оглянуться.
Раздался телефонный звонок. Джин вздрогнул, так как не ожидал услышать столь резкий для ушей звук.
- Алло? Прокурор центрального района Сеула Ким Сокджин. Чем обязан? - вежливо произносит молодой человек.
- Добрый день это говорит старший полицейский Хан Чису. Час назад патологоанатом Квон Джисон, доставленный вчера днем, совершил самоубийство.
Это известие повергло Джина в шок. Он сглотнул подступивший внезапно комок слез и тихо проговорил:
- Да, спасибо, я вызову к Вам двух следователей, всего доброго, - дрожащими руками прокурор повесил трубку, облокотившись на спинку кресла, закрыл глаза и часто задышал.