Чёрный квартал

Я никогда не рассказывал этой истории прежде. Той самой, что отпечатала над правой лопаткой уродливую метку, нестираемую временем ни с тела, ни из памяти. Отчасти потому, что все это слишком неоднозначно. Правда и так зачастую субъективна, а в моем конкретном случае — даже более чем. К тому же мне не хотелось жалости. А еще переживать эти события вновь. Ни про себя, ни вслух.

Если смотреть глобально, озвученное вряд ли изменит переменные, что влияют на итоговое значение. Даже тогда, на суде, рассказать о своем так называемом пути казалось скорее небезопасным, чем умным. Мама в момент внезапного просветления хваталась за соломинку, бросая фразы о невиновности. Она вряд ли на сто процентов понимала, что подобное легко может сыграть в равной степени как в мою пользу, так и, наоборот, лишить минимального шанса на сохранение жизни. Пусть и такой убогой, как под замками и тысячью метрами сырой земли.

Сейчас же под взглядом Грейнджер я понимаю, что правду о моем прошлом я озвучить для нее не вынужден, но обязан. А еще где-то там, на краю души, — искренне хочу. Наверное, стоит попробовать. Если и не полностью, то хотя бы частично. Терять все равно нечего. Все уже складывается иначе предполагаемого. А вот уверенность в том, что в ответ на признание женщина с глазами, полными меди, и сердцем неукротимого огня не станет как отпускать мне грехи, так и утирать непролитые слезы, на удивление заставляет без лишней нервозности погружаться в воспоминания, в которых мое лицо тоже было выкрашено в красный — только уже собственной кровью.

В тот самый день, в котором была и она.

И тоже имела алый отпечаток на коже.

Апрель девяносто восьмого — до падения Лорда около месяца. В семнадцать, еще только подбираясь к порогу совершеннолетия, единственное, что было мне под силу, — бояться. Никакой подростковой легкости и беспечности. Изо дня в день вместо подготовки к экзаменам и желания жить страх расползался по пересечению синевато-зеленых вен: за себя, за семью, за других, чьих имен я даже не знал.

Я не мог сделать ничего. Максимальным уровнем протеста в ответ на связывающие по рукам и ногам обстоятельства неожиданно оказалось молчание. А еще неоднозначные ответы.

Это Гарри Поттер? Не знаю.

Разве это не та грязнокровка Грейнджер? Я не уверен.

Посмотри внимательнее, Драко, это ведь сын Артура Уизли? Может быть.

Я должен был понимать, что когда-нибудь подобных коротких фраз станет недостаточно, но не предполагал, чем по-настоящему мой негласный отказ может в итоге закончиться.

Лучше бы я сдох.

Действительно. Лучше бы я просто умер вместо Дамблдора на астрономической башне или в тот самый день под разбившейся на тысячи осколков люстрой, когда на руке Грейнджер вырезали «грязнокровка», потому что трусливое избавление до сих пор кажется не путем наименьшего сопротивления, а единственной возможностью по-настоящему оказаться на свободе.

Несмотря на то, что мое право выбора отняли еще задолго до судного дня, весной за месяц до битвы за Хогвартс я потерял ее окончательно. Беллатриса имела целый арсенал серебряных клинков, и тот, что улетел вслед исчезающему в воронке аппарации Поттеру вместе со своими друзьями и неугомонным эльфом, не был самым острым. Плоский кончик другого, намного более длинного ножа с зазубринами, что позже вырезал на моей спине гибридную руну, был куда более опасным и колким.

Лестрейндж потребовалось меньше недели, чтобы в наказание за нерасторопность и намек на неподчинение создать чудовищную метку. Невероятно. Ее столь многие считали сумасшедшей, но мало кто знал о той спрятанной внутри гениальности, способной творить куда более ужасающие вещи, чем бесхитростное кровопролитие. Не зря Беллатриса нравилась тому, чье имя до сих пор боятся произносить вслух. Она была фанатична и крайне изобретательна, и я, к сожалению, прочувствовал весь спектр ее неуемной фантазии на собственной шкуре.

В первый месяц после побега золотого трио из поместья Беллатриса лишь испытывала свой рисунок, без конца вырезая узор на каждом, кто становился в ее глазах неугодным. Это были самые настоящие опыты. Я — самой послушной и живучей крысой.

Лестрейндж подходила к делу с научной скрупулезностью — не хватало лишь составления отчетов, но в остальном, если отбросить детали, на все сто процентов из ста образ совпадал с академически-научным. Свойственная ее характеру маниакальность легко перебросилась на свежее поле действий. Она стояла на пороге открытия и с интересом наблюдала, как быстро разгоняется кровь под действием магии, насколько стремительно отступает гневное затмение разума, и тестировала формулировки приказа, что с наибольшей точностью приближают ее к желаемой цели.

Беллатриса часто говорила, что я слабый и ни на что не способный. Тренировала до изнеможения, а едва я валился с ног после того, как пять часов кряду истязал кого-то по ее просьбе, она кидала мне в спину «Круцио», жестко напоминая о том, что мы не закончили. Мы вообще по ощущениям никогда не заканчивали.

«Garçon triste, хватит уже скулить».

Рассказ Грейнджер про то, что Беллатриса играла с пленниками, натравливая одного на другого, не был ложью — подобное случалось, но в какой-то момент страшным сном заключенных в подвалах Малфой-Мэнора стали не они сами, а я. Орден назвал меня убийцей намного позже, чем я на самом деле в него превратился.

После битвы за Хогвартс Лестрейндж окончательно впала в неистовство. Собрав вокруг себя оставшиеся силы, вопреки падению Лорда, она еще два года держала оборону и с переменным успехом отмечала победы над крепчающим сопротивлением.

Руна на теле теперь не успевала светлеть, как и мои глаза, она горела черным в отражении зеркала и больше не становилась похожей на обычный шрам.

Под действием чар вся злость, скопившаяся за время войны в теле, множилась в сотни тысяч раз, как по щелчку пальцев. И не важно, что и кто был тому причиной, — она выкручивала ненависть на максимум, жгла под веками и ударяла по тому, кого своим насмешливым скрипящим голосом называла мне Беллатриса.

Это было похоже на сон. Самый дурной из возможных, после которого вскакиваешь среди ночи в холодном поту. Я осознавал и вместе с тем не мог удержать в сознании происходящее. Была лишь жажда крови и до боли острая потребность в получении интересующих ответов. Подпитываемый гневом и магией, я не останавливался вплоть до выполнения заданного условия. Я по воспоминаниям готов был умереть ради цели. И как бы глубоко внутри мне не хотелось все это прекратить, я никогда не мог надолго остановиться на этом чувстве, чтобы действительно сделать.

Многие заключенные ломались за считанные секунды, при первом же выдернутом из суставной лунки пальце. Под неповторимый хрустящий звук они выбалтывали всю информацию, ожидая пощады, которой никогда не следовало. Некоторые умирали, крича от пронзительной боли, так и не проронив ни слова правды. Сильные до последнего вздоха. А еще были те, кто вовсе ничего не знал. Они просто умирали ради утоления животной жажды пожирателей.

«Дьявольским ПСам место в аду!» — они правы.

Как вообще после стольких смертей можно надеяться на прощение?

Лестрейндж из раза в раз шептала мне на ухо что-то, что я никак не мог расслышать, а после наступала темнота, сквозь которую лишь изредка пробивалась реальность.

Я стал тем, кого в рядах магического сообщества назвали палачом и истязателем. Чудовищем. Безжалостным монстром.

Я стал самой смертью, что спускается в подвалы мэнора по приказу и врывается среди ночи в рассекреченные штаб-квартиры, полные мирно спящих людей, и никого не оставляет в живых.

Мама к этому времени уже была на грани сознания. Она не могла вынести ни собственного положения, ни сына-убийцу. Нарцисса в отличие от собственной сестры сходила с ума по другому. Она не стирала людей вокруг, а исчезала сама. Тряслась, до глубоких царапин расчесывала запястья и слезно просила не ходить в подвалы. Прижимала к себе мои холодные разбитые руки, которыми я без стеснения после очередного истязания, заплетал в подобие прически ее теряющие цвет волосы.

«Там живут монстры. Они тебя сожрут. Они нас всех убьют», — шептала она, раскачиваясь из стороны в сторону и не понимала с кем вообще ведет диалог.

В такие моменты помогала лишь музыкальная шкатулка. Глупая песенка из детства про солнечный свет, когда-то легко напеваемая ее нежным голосом мне перед сном.

Вот только истерика повторялась снова и снова, ведь правда заключалась в том, что монстры жили не только в подвалах. Они в фамильном особняке разбрелись по комнатам и коридорам уже давно. И несмотря на то, что Волан-де-Морт вряд ли спрашивал отца, можно ли обосноваться в Малфой-Мэноре, — скорее поставил перед фактом, — я все равно до горечи слюны ненавидел Люциуса за то, что еще давно, еще до моего рождения, именно он втянул нас в весь этот кошмар.

Его смерть была одной из первых в списке тех, о которых я не сожалею. Этот перечень был ничтожно мал в отличии от противоположного щекочущего под сердцем болью.

Многие из тех, с кем я вынужденно работал по приказу Беллатрисы, были мне знакомы. В голове с трудом укладывалось, что когда-то я лично жал им руки, вел беседы или даже сидел за одной партой, а теперь был вынужден убивать.

Чтобы окончательно не растерять остатки разума, я заливал пустоту алкоголем, забивал легкие табаком и постоянно повторял себе: это не я. Это не я, не я, не я. Все это — заклинание. Чертово проклятье. Вот только однажды утром Лестрейндж сказала, что теперь ей необходимо больше искренности, а я обязан быть преданным без принуждения.

И я был.

На сопротивление нужны были отсутствующие внутри меня силы.

Хорошо, что когда я стал совершать все эти зверства по собственному желанию, когда принялся вырывать членам Ордена языки, что не хотели отвечать на вопросы, и глаза, что, зажмурившись, глубоко не пускают в сознание, — мама уже была глубоко не в себе.

Но верность без подпитки из яростной жестокости оказалась склонна к угасанию и однажды функция насилия, возведенная в апогей автоматизма, все же дала сбой. Поддавшись импульсу, я сошел с дистанции.

В один из понедельников я очнулся в пыточной камере рядом с парнем лет шестнадцати. Всего на два года старше меня. Он ничем не отличался от многих других, но почему-то именно его остекленевшие, навечно замершие глаза стали последней каплей. Слезные каналы выпустили влагу еще до того, как я понял, что плачу. Не зная, зачем снимаю с его руки так символично переставшие ходить от одного до двенадцати часы, а после тычу палочкой себе под линию пульса.

Больше не было никаких сил.

Но непростительное заклинание так и не слетело с моих губ вовремя. На пороге мрачной тенью появилась Лестрейндж и, увидев меня такого жалкого и разбитого, засмеялась так оглушительно громко, что пришлось зажать ладонями уши. Металлический циферблат вдавился в висок.

В тот день я узнал, что права выбрать собственную смерть у меня тоже нет. Беллатриса навсегда закрыла и этот путь, ловко выбив древко из рук, она озвучила на самом-то деле очевидное. Знала, куда давить, поэтому без излишней угрозы в голосе предупредила о том, что попытайся я сбежать или покончить с собой как жалкий трус она незамедлительно обратит в монстра по моему подобию Нарциссу.

«Помни свое место, garçon triste. Если не хочешь, чтобы твоя мать стала убийцей вместо тебя».

После она втолкнула в камеру еще кого-то, произнесла заклинание, что на моих барабанных перепонках скакало лишь тихим неразборчивым шумом, и неожиданно в последний момент перед помутнением рассудка я поймал себя на мысли, что совершенно по-извращенному в эту конкретную минуту счастлив. Отвратительно, но так и было. Убийство вновь стало не моим выбором.

Это все не я.

После того как я обрел способность мыслить — снова весь в крови от макушки до кончиков пальцев, — Лестрейндж все еще была рядом. Не сказала ни слова, она выкрутила суставы недолгим «Круцио», а после, присев передо мной на колени, безразлично полоснула ножом по губе. Так глубоко, что плоть распалась надвое.

К тому времени, как мне разрешили залечить увечье, никаким зельем бы не получилось избежать шрама. Она хотела, чтобы я помнил. Удивительно, но в этой ситуации наши мысли впервые совпали.

Забывать — означало растерять последние крупицы человеческого.

Но даже так, с воспаленным шрамом и плотно застегнутыми на запястье не тикающим ремешком, я перестал пытаться и убивал каждого, кого бы не потребовалось. Изо дня в день чужая кровь продолжала оседать на пальцах тугими перчатками. С каждым новым разом, мельком глядя под ноги, я обнаруживал там все более невинные лица. Молодые и до последнего вздоха испуганные. Беллатриса все чаще была не в настроении и приводила в подвал не тех — обычных маглорожденных, что не обладали никакой информацией. Они просто пытались выжить, пока я лил столько крови, что она запекалась в волосах и на белой мантии, в которую, как единственный приближенный Лестрейндж среди пожирателей, был по ее наставлению одет. Ей нравилось, как алые пятна расходятся по чему-то столь снежному.

Я перестал замечать внешнее и просто делал, что требуется вплоть до ареста, — лишь бы ни единой мысли о маме больше не проскользнуло в голове Беллатрисы.

— Как активируется заклинание? — резко спрашивает Грейнджер, обрывая мой рассказ.

Отвращение на ее лице невозможно скрыть. Оно лучше прочего возвращает в реальность.

— Я не знаю.

— Не ври мне, — палочка, зажатая в ее руке, теперь упирается мне в горло.

— Вперед, — произнося, опускаю подбородок ниже. Давление позволяет четче ощутить бегающую по жилам кровь. Еще немного, и даже округлый кончик ее древка сможет проткнуть натянувшуюся под челюстью кожу. — Делай, что считаешь нужным, но я не лгу тебе.

— Ну, конечно, — выплевывает она на выдохе. — Никакого вранья, только избирательная правда, выгодная лишь тебе, да, Малфой?

Да. Так оно и есть.

И я продолжу в том же духе, если в конечном итоге это позволит мне собственноручно наблюдать за тем, как свет померкнет в мутных глазах Лестрейндж.

Расскажи я Грейнджер о том, что не планирую дожидаться справедливого суда над Беллатрисой, она вряд ли хоть на мгновение задумается о том, чтобы оставить меня на свободе еще хотя бы на день. Она правильная. Честная. Несомненно, способная дерзнуть и поступиться парой правил, но в конечном итоге всегда предпочтет закон.

Именно поэтому и не убьет меня прямо здесь в своей ванной даже при осознании прямой и столь близкой опасности.

— Я полагаю, что те, на кого нанесена руна, не могут услышать активирующее заклинание, — делюсь, чем на данный момент могу. — Как я уже и говорил, мы можем проверить всех маглорожденных на метки, но лишь потеряем время. Она убьет снова. Поэтому, теперь, когда мы так близко...

— Мы все еще не знаем, где ее искать, — повышая голос, перебивает Грейнджер. — Ты не остановил ее в том переулке, и если у тебя больше нет для меня никаких ответов, мы снова остались ни с чем, — она опускает палочку, будто в одночасье смертельно устав. — Я завтра же сообщу Министру о том, что ты больше не пригоден для следствия.

Ожидаемо.

— Я могу это понять, но хотя бы подумай о другом исходе, — сглотнув отрезвляюще горькую слюну, говорю я. — Мы на одной стороне. И теперь ты знаешь наверняка, насколько я заинтересован в ее поимке.

— Не собираюсь я больше копаться в твоем дерьме, — отвечает Грейнджер, продолжая давить взглядом. — А пока ты еще здесь, запомни — с этого момента любое твое действие и слово, о котором я не попрошу, будет расценено как нападения на сотрудника Аврората.

Переступив упавшие на пол полотенца, она выходит из ванной, самостоятельно закрыв за собой дверь. Резко наступившая вокруг тишина делает собственное сердцебиение неестественно громким. Каждый удар мячиком гоняется по груди, усиливая резко скопившуюся у висков головную боль.

Дерьмо.

Призвав скинутое с плеч пальто, я просовываю руку в карман за палочкой, — осколки, разметавшиеся по плиточному полу, никуда не исчезли, — но рук касается не только гладкое деревянное основание. Что-то еще, похожее на шершавую бумажную текстуру, щекочет подушечки пальцев, и я решаю вытянуть ее наружу в первую очередь.

Написанные на обрывке пергамента слова обдают все внутренности холодом, задерживая кислород в легких дольше положенного.