Чёрный квартал

25 сентября, 2010

Я плыву в тишине и темноте ровно до того момента, когда на поверхность сознания вновь не начинают пробиваться голоса. Проверяющие меня ночью дежурные ни разу не дали полноценно заснуть более чем на час: постоянный хруст замков, намеренно звучный пересчет металлических реек палочкой с ярко светящимся люмосом на конце и несмолкаемые тяжелые шаги. Я сосчитал каждый. И теперь, с трудом распахивая глаза под нарастающий тон диалога, я ожидаю увидеть все те же лица, но взгляд натыкается на другие знакомые профили.

Приподнявшись с бока до положения сидя, я неторопливо облизываю губы. Безрезультатно. Они оказываются такими же сухими, как и ставший шершавым язык. Вода задержанным не положена так же, как и долгий отдых.

Нос все еще саднит, несмотря на то, что все-таки не оказался сломан. Только кожа на переносице лопнула в нескольких местах, рассчертив себя полосами, и на ощупь теперь кажется воспаленной и тугой.

— Поезжай домой, — устало говорит Крам. Раздражение в его голосе за ночь значительно поулеглось, хотя большую роль в смене интонаций здесь, скорее всего, играет собеседник. — Им займутся.

— Так же, как вчера?

За один рывок, пускающий перед глазами вспышку черного, я тихо встаю со скамьи и подхожу к решетке, смотря прямо на Грейнджер. Она, приподняв подбородок вверх, давит на Виктора одновременно и вопросом, и взглядом. Ничто в ней не выдает недавнего ранения: в позе лишь уверенность и ни грамма слабости.

Пользуясь тем, что разделяющие нас метры до сих пор оставляют меня незамеченным, я продолжаю наблюдать за происходящим. Скольжу взглядом по убранным в высокий хвост кудрям, плотно сжатым губам и виднеющейся из-под ворота плаща шее. Невысокий отворот лишь на дюйм способен скрыть телесного цвета пластырь, закрывающий обширный участок горла с границей почти у самой мочки уха.

— Да брось, — продолжает Крам, скрещивая руки на груди. — С ним все в полном порядке. Ты только что обелила его перед Эбботом. Тебе не о чем волноваться. Я закончу к обеду и сам отвезу его в квартиру.

Интересно.

— Без обид, — говорю, наконец заявляя о своем присутствии, и вижу, как плечи обоих легко вздрагивают от неожиданности. — Компания Грейнджер мне нравится больше, — обхватив один из металлических прутьев, я прикрываю веки и, склонив голову вбок, начинаю разминать шейный отдел, растягивая позвонок за позвонком в направлении часовой стрелки. Закончив, обнаруживаю, что Грейнджер уже стоит прямо передо мной и добавляю: — Но Крам прав. После вчерашнего тебе лучше находиться дома, а не играть в курьера.

Свет падает ей на лицо косой линией, выделяя тени под живыми карими глазами. Грейнджер делает еще один шаг вперед, без стеснения проходясь оценочным взглядом по каждой ссадине, запекшейся к утру багровой коркой. Она смотрит так, словно ощупывает эти травмы, и на мгновение мне действительно кажется, что гематома на скуле отзывается новой волной пульсирующей боли, будто на центр коротко надавили пальцем.

— Если ты думаешь, что приглашен к этой дискуссии, Малфой, — произносит она наконец. — спешу разубедить тебя: это не так.

Улыбка тянет губы в стороны ровно настолько, чтобы не вскрыть едва затянувшуюся кожу.

— Рад, что ты в хорошем настроении, cerise.

— Гермиона, — одергивает Крам, громоздкой тенью возникая между нами.

В попытке вновь завладеть ее вниманием, он опускает ладонь на плечо Грейнджер, и я замечаю, что несколько костяшек на его руке сбиты. Вероятно, вчера он с такой силой приложил меня о решетку, что сам стер кожу при ударе.

— Я не собираюсь это больше обсуждать, Виктор.

— У тебя официальный больничный, — настаивает он.

— И когда кому-либо из нас это мешало выполнять свою работу? — парирует Грейнджер. — В эти выходные я не собираюсь выезжать куда-либо без необходимости, но сейчас я уже здесь и более чем способна отвезти своего подопечного самостоятельно. Нам, как минимум, по пути, а как максимум — есть что обсудить, — от быстрой речи к концу ее дыхание чуть сбивается, но, сделав новый глубокий вдох, она аккуратно снимает с себя руку Крама и добавляет уже строже: — Не нужно делать из меня жертву.

Виктору остается лишь молчаливо признать поражение. Давить на таких, как она, не выйдет. Странно, что он все еще этого не понял.

— Просто будь аккуратна, — плохо скрывая недовольство, произносит Крам, и его лицо, не выражающее ранее какой-то конкретной эмоции, теперь становится невероятно напряженным.

— Как и всегда.

Покачав головой в явном одобрении, он подходит к Грейнджер и заключает в объятия. Крепкие, совершенно не мимолетные, такие, что часто следуют при прощании. Крам прижимает ее к себе сразу двумя руками, утыкаясь носом в волосы чуть ниже макушки и держит намного дольше, чем обозначено в норме ритуала прощания двух коллег. Он ни разу не поворачивает головы в мою сторону, хотя отчасти — на одну сотую процента уж точно — все это делается ради меня. Возможно, неосознанно, но Виктор в очередной раз желает продемонстрировать дозволенные ему привилегии, что в данный момент отзываются в Грейнджер чем-то на грани тревоги.

Она не отталкивает его, но торопливо отстраняется при первой же возможности и, кивнув вместе со сдержанным «пока», сразу принимается открывать камеру.

Быстро расправившись с замком, она ждет, пока я надену пальто, что служило ночью и одеялом, и подушкой, и выйду из заточения, после чего возвращает мне изъятую вчера палочку, телефон, а еще полупустые «Мальборо».

Грейнджер никак не комментирую это действие, а я решаю поддержать тишину, отложив благодарность на потом, так же как и другие наши несостоявшиеся разговоры.

Мы заходим в лифт вдвоем. Скорее всего пункт временного содержания расположен где-то очень глубоко, даже ниже Архива, и потому попутчиков в подъеме до субботнего Атриума за исключением одинокого самолетика служебной записки у нас нет.

— А завтрак в качестве моральной компенсации не полагается? — спрашиваю, когда стрелка-указатель на панели, отмеряющей течение этажей приходит в движение. — Ну или хотя бы стакана воды...

— Радуйся, что тебя вообще отпустили.

— А что, разве не заметно, как сильно я рад?

Грейнджер бросает в мою сторону беглый взгляд, будто минутами ранее и не рассматривала со всей свойственной ей дотошностью.

— Выглядишь отвратительно, — произносит она коротко, без всякой выразительности и вновь отворачивается к резным металлическим створкам.

— Столько комплиментов за одно утро.

Коротко усмехнувшись, я достаю из кармана купленный на рынке портсигар — единственное, что вчера не изъяли, — и перекладываю туда оставшиеся в пачке сигареты. В ряд, поверх местами почерневшего серебра, становятся ровно четыре. Подбив их пальцами, чтобы ровно легли одна к одной, я возвращаю свой взгляд на Грейнджер.

— Как ты себя чувствуешь?

Она замирает и даже с моего угла обзора видно, как ее сбивает этот неожиданный интерес. Обернувшись вновь, теперь уже полностью и на более долгие секунды, Грейнджер хмурит брови в искреннем недоумении.

— В порядке, — все же отвечает она спустя время. Зрачки бегают перекрестками из стороны в сторону, выискивая что-то вроде ответа, а, не найдя, останавливаются. — Отчасти благодаря тебе, — на выдохе ее плечи опускаются, после чего в замкнутом пространстве повисает едва различимое: — Спасибо.

Она добавляет это «спасибо» будто украдкой. Слово выскальзывает вместе с выдохом ровно в тот момент, когда она вновь отворачивается и ее лицо уходит в тень подавшихся следом за этим движением волос. Сказать подобное прямо в глаза для нее оказывается сложным. Все те эмоции — яркий спектр от ярости до безразличия, что она стойко ежедневно выдерживает, оказывается, уступает одной маленькой благодарности.

И все же, даже такое еле слышное и брошенное как бы между строк слово, наверное, самое неожиданное, что мне довелось услышать не только за сегодня, а вообще за последние много лет. Я пытаюсь вспомнить любое другое выражение признательности в свой адрес, но не могу. Внутри тишина.

Отчасти поэтому я и не нахожусь с ответом так быстро, как хотелось бы, лишь киваю, продолжая всматриваться в строгий профиль и не сразу отвлекаюсь на то, что створки лифта уже с лязганьем расходятся в стороны.

Замкнутое пространство наполняется звонким приветствием Джо Палмер.

— Здравствуй, Гермиона! — произносит она, заправляя челку за ухо. — Мистер Малфой, — уже сдержаннее продолжает архивариус и, потупив взгляд, встает с другой стороны кабины. — Тоже работаете в выходные?

— Вроде того, — прочистив горло, отвечает Грейнджер, оглядывая папки в ее руках. — Ты разве не собиралась в поездку с родителями?

— Эм... да, — тушуется девушка и, до побеления костяшек сжав пальцы вокруг документов, выдавливает ответ: — Просто планы немного изменились. Пришлось отложить.

Лифт дергается сильнее прежнего в начале движения и, едва успевшая схватиться за ручку под потолком Джо чудом не падает, смущенно улыбаясь сначала Грейнджер, затем быстро мне.

По первой встрече показавшаяся крайне говорливой, сегодня Палмер как-то быстро сдает позиции. Она притихает и не задает больше ни одного вопроса, не предлагает непрошенной помощи, а когда лифт останавливается в следующем отделе, пискнув на прощание скомканное «до свидания», почти выбегает из лифта.

Я до последнего смотрю на ее удаляющуюся спину с вышитыми по нижнему краю свитера пушистыми белыми цветами, пока двери полностью не блокируют прямой обзор.

— В прошлый раз она была разговорчивее, — произношу все также продолжая смотреть перед собой.

— Это утро субботы, Малфой, — бросает Грейнджер, и, как бы в подтверждение этому, прикрывает рот от нарастающего зевка. — Даже Джо нужно время, чтобы прийти в себя.

С этим трудно не согласиться. Несмотря на начавшуюся фазу бодрствования мозг все еще будто находится в тумане, то ли из-за недосыпа, то ли из-за нарастающего в черепной коробке давления.

⸻

Когда Грейнджер паркуется в паре домов от необходимого и глушит двигатель, плотная морось, висящая в воздухе на протяжении всей дороги из Министерства, останавливается. Прикуривая сигарету, едва оказавшись за пределами машины, я на мгновение морщусь от колкости в разбитой губе, но проглатываю это ощущение с первой же никотиновой затяжкой.

Молча кивнув в сторону дома, Грейнджер посильнее кутается в пальто, что так и норовит раскрыться под порывами сентябрьского ветра. До нужной двери нам по тротуару несколько метров, но мы, не сговариваясь, идем как-то слишком медленно. То ли она чувствует, что мне нужны эти лишние пару минут на улице, то ли сама после ночи в окружении больничных стен хочет проветрить тело от напитавшего его с головы до пят стойкого аромата бадьяна.

Улица тихая и безлюдная. Все фасады, несмотря на наличие цвета, под затянутым лондонским небом все равно кажутся серыми. Не спасают даже деревья вдоль тротуаров: листья неровными стайками остались к концу сентября лишь на нескольких ветвях.

Мы доходим до нужной лестницы с коваными поручнями ровно за десять касаний губ о сигаретный фильтр. Грейнджер уже начинает подниматься, когда тлеющий край ощутимо начинает нагревать мне пальцы, заставляет помедлить и обернуться в поисках ближайшей урны.

Я успеваю сделать ровно шаг, прежде чем напарываюсь на шипящий крик стремительно приближающегося человека с чем-то похожим на алюминиевое ведерко в руках.

Так быстро, что толком и не разобрать.

— Дьявольским ПСам место в аду!

Меня моментально окатывает чем-то густым и мокрым. Точно не водой, потому что текстура ощущается на коже и языке тяжелой химической липкостью, к тому же слишком сильно забивает глаза. Несмотря на то, что я успеваю выставить вперед руку, прикрыться локтем и частично зажмуриться, что-то похожее по запаху на краску полностью лишает зрения. Сначала все становится красным, а после и вовсе погружается в темноту. Ресницы слипаются и от боли, вспыхнувшей под веками, я теряю способность рационально мыслить. Инстинктивный шаг назад, подальше от опасности, сталкивает меня сначала поясницей — с поручнем, а после и пятками — с порогом ступеней.

— Малфой.

— Грейнджер, — говорю, поворачиваясь на голос. — Я почти ничего не вижу.

Она хватает меня за локоть, утягивая чуть в сторону под сдавленное шипящее «черт».

— Приготовься, — отчетливо звучит над ухом, а в следующее мгновение развеивается по ветру, затягивающей меня внутрь воронки.

Мир схлопывается в один длинный поворот аппарации, что заканчивается также стремительно, как и начался.

Мы приземляемся на что-то мягкое. Упав на задницу, я шарю ладонью вокруг, чувствуя, как пальцы путаются в невысоком ворсе ковра и наверняка его пачкают. В спину упирается пружинистый край дивана или кресла.

— Где мы?

Вместо ответа холодные пальцы подхватывают подбородок, резко закидывая голову назад для лучшего обзора. Я слышу, как Грейнджер подбирается ближе, коленом упираясь в место рядом с моим бедром.

— Не дергайся, — говорит она, перемещая руку с подбородка на щеку. Ладонь полностью накрывает мою скулу, когда тихий шепот очищающего заклинания разносится по комнате.

Резкое жжение под веками заставляет сдавленно зашипеть сквозь зубы и отдернуть голову в сторону.

— Вот же ж... — роняет Грейнджер, отстраняясь. — Вставай, Малфой. Скорее, — командует она, при этом, несмотря на нашу ощутимую разницу в весе, помогает, подняться. — Нужно промыть глаза водой, пока не начало засыхать. Давай, просто иди за мной.

Когда я оказываюсь на ногах, Грейнджер перехватывает меня под локоть и ведет куда-то влево. Из-за потери зрения другие органы чувств сходят с ума. Мне кажется, ее руки везде, голос звучит со всех сторон одновременно.

Следовать не видя ничего вокруг даже при сопровождении оказывается невероятно сложным занятием. Я спотыкаюсь о край ковра, неприятно задеваю бедром острый угол — вероятно, рабочего стола, потому что после удара на периферии слышится шелест папок или россыпи листов, — но в конечном итоге все же упираюсь ладонями в гладкую поверхность, не совсем слыша, скорее больше чувствуя, как ледяные капли открывшегося крана крупными точками бьют о фаланги паьцев.

— Наклонись и подставься под воду с открытыми глазами, — указывает Грейнджер, без промедления надавливая на место у основания шеи. — Будем надеяться, это поможет...

Я делаю, как она говорит. Под натиском мягкого давления склоняюсь ниже и в ту же секунду прохладная струя ударяется мне сначала о висок, а после стекает вниз, накрывая веки, — в этот момент я впервые открываю их максимально широко. Когда вода касается раздраженной глазницы, нервные окончания топят под слоем новой волны боли. К счастью, она быстро отступает, принося на смену облегчение.

Я открываю рот, чтобы и с его внутренних стенок стереть неприятный вкус, сплевываю один раз, другой, и понимаю, что постепенно начинаю различать контуры. Слабый фокус зрения возвращается: сначала хромовым пятном круглого сливного отверстия, что почему-то залито розоватой пузырящейся пеной, потом светлым деревянным срезом столешницы, а после и перемазанной рукой Грейнджер, лежащей совсем рядом с моей на краю раковины.

Все отдает красным.

— Получше? — интересуется она, замечая, как часто я моргаю. — Попробуй теперь немного потереть.

Приложив к краям глаз пальцы, я начинаю круговыми движениями сдвигать веко вместе с глазным яблоком; от легкой подвижности кожи картинка сначала мутнеет, а затем окончательно проясняется, полностью ликвидируя алую дымку.

— Что это? — спрашиваю, все еще оставаясь под потоком воды, будто выйди из него, огонь снова разольется от центра зрачка по окружности. — Какое-то проклятье? Или...

— Боюсь, самая обычная краска, — отвечает она, прежде чем я озвучиваю аналогичную версию. — Протестующие на неделе расписывали ей вход в Министерство. Она не стиралась магией, а вот обычной водой — вполне.

Не думал, что протесты против меня могут перейти в столь активную фазу ненависти всего за неделю. Поплатился собственными глазами.

— Где мы? — вновь спрашиваю я, наконец выпрямляясь. Вода стекает с волос по лицу и, когда я откидываю их назад, торопливые капли устремляются прямо за воротник. Мурашки сыплются вдоль всего позвоночника.

— Точно.

Снова проигнорировал вопрос, Грейнджер призывает палочку, что в суматохе оставила на полу гостиной и, в один короткий взмах создает «Патронус». Из кончика вырывается серебристый поток света, быстро обретающий животную форму, что никогда не была и не будет доступна мне.

— Для Томаса Эббота, — четко произносит она. — Квартира Малфоя рассекречена. На него самого было совершено покушение, скорее всего — одним из протестующих. Нападавший скрылся. В данный момент опасности для жизни нет. До последующих распоряжений оставляю его у себя.

Так значит, мы у Грейнджер дома.

— На приглашение в гости так скоро я даже не рассчитывал, — говорю, когда «Патронус» ускользает из комнаты, так же быстро, как и появился. — Что сработало? Чудесное спасение? Вид моего избитого лица? Или... — подступив к Грейнджер на шаг, я замечаю красную точку на ее подбородке и, не раздумывая, тянусь руками, чтобы стереть. — Может, поцелуй был так хорош?

Взгляд бежит за большим палецем, что намеренно цепляет край ее нижней губы, легко соскальзывая вниз до оставленной нападавшим отметки. «Хорошо, что это был я», — проносится в голове и обрывается в тот момент, когда Грейнджер быстро проталкивает предплечье между нами и ударяет тыльной стороной ладони по моей руке.

— Я дам тебе, во что переодеться, — категоричный тон, ясно указывает на недопустимость моих действий. — Надеюсь, когда выйдешь из душа, прекратишь нести всякий бред.

Развернувшись на девяносто градусов, Грейнджер быстрым шагом пересекает открытую гостиную и скрывается за дверью спальни.

— Ну беги, — произношу слышное лишь себе, вместе с тем продолжая осматривать лофт, который бы я никогда не представил домом Гермионы Грейнджер.

Меня никогда не посещали мысли о месте ее жительства, но, спроси кто, я бы вот так сходу подумал о чем-то более консервативном и уютном: о сочетании натуральных теплых оттенков и низких коробочных потолках, но не грубой кирпичной кладке стен и пролетами высотой за три метра. И тем не менее, если вглядеться в детали, что сейчас доступны моему взгляду, я готов согласиться с тем, что это пространство подходит ей куда больше. Оно пронизано ей нынешней на все сто процентов.

Каждая деталь начиная от кухни, совмещенной с гостиной, посреди которой громоздкий стол завален книгами и записями, до небольшая софы, укрытый пледом крупной вязки, рядом с которой мы приземлились после аппарации, рассказывает историю. Здесь есть предполагаемая мной натуральность — дощатый пол, парочка зеленых цветов, но все это умело вплетено в грубые текстуры современности. Даже нелепые фигурки толстяков в полосатых кофтах смотрят на меня с книжных полок, встроенных во всю длину стен с каким-то ироничным видом и рассказывают о Грейнджер больше, чем она пытается показать окружающим. Всем. Не только мне.

Опустив глаза на собственную одежду, я обреченно выдыхаю при виде чернеющей от краски рубашки и брюк, что начитавшись маслянистой влагой противно прилипают к телу.

К тому моменту когда Грейнджер возвращается, я успеваю еще раз протереть лицо и руки водой, подставив под ровный поток еще и отросшие пряди волос.

— Ванная в спальне, — подбородком указывает направление. — Я оставила на раковине капли для глаз и... Просто смой все это поскорее, пока не въелось намертво. Одежду в стиральную машину.

Стиральная машина. Сотовый телефон. Езда на машине.

Что станет следующим?

Решив больше не задерживаться и не разводить грязь под ногами, я киваю Грейнджер и направляюсь по указанному маршруту.

Ванная, стены которой до середины выложены узким прямоугольным кафелем, встречает приятным сладковатым ароматом. Прикрыв за собой дверь, я сразу же стягиваю рубашку через голову — она слазит со спины будто обгоревшая кожа — и закидываю ее в раковину. Ткань с тихим шлепком налипает на белый фаянс, моментально распуская вокруг пятна, похожие на кровоподтеки.

Какая же безвкусица поливать убийцу красным.

Упершись руками в гладкие бортики, я внимательно присматриваюсь к собственному отражению в зеркале, выискиваю там с обратной стороны закаленного слоя подтверждение, что собственные глаза выглядят хотя бы относительно нормально. Склоняю голову набок и влажные волосы, слипишиеся в крупные пряди по краям ото лба, перетекают с одной стороны на другую. Краска неплохо вымылась, но капли, все еще имеющие розоватый оттенок, продолжают скользить от шеи к голой груди. Там цвет, отпечатавшийся от рубашки, насыщеннее, и потому влажные дорожки рисуют на поверхности напряженных мышц светлые разводы.

До смешного поразительно, как все удары Эббота и Крама пришлись преимущественно на одну сторону лица. Если не брать во внимание разбитую переносицу — правая сторона все еще выглядит вполне сносно.

Я уже собираюсь открыть воду, как в дверь стучат.

— Малфой, ты одет? — раздается голос Грейнджер и из-за того, как резко я оборачиваюсь к дверному проему, по неосторожности сбиваю рукой подставку для зубных щеток.

Керамическая баночка с пестрым узором летит на мраморный пол и разбивается вдребезги, заполняя маленькую ванную комнату оглушительным грохотом осколков.

— Черт...

Дверь в ту же секунду открывается, и Грейнджер застывает на пороге с парой полотенец.

— Что у тебя здесь происходит? — спрашивает она, хмурясь, и, осмотрев пол, возвращает свои глаза на меня. — Я забыла... оставить полотенца.

В ту же секунду, я понимаю, что непростительно просчитался. Прикрыв зудящие веки, я выдыхаю надсадное «Грейнджер, просто послушай...», — но открыв глаза замечаю, как ее карий взгляд уже наполняется ужасом осознания. Цветная радужка стекленеет.

Между нами повисает короткое пустое мгновение, в которое, если прислушаться, рушится все то, что было создано за прошедшие дни. Пути назад нет. Теперь нет никакого смысла прятать спину, оборачиваться полностью или говорить о том, что она все не так поняла. Грейнджер уже смотрит туда, где ее глаза никогда не должны были отказаться. Уж точно не сегодня и не сейчас.

Но мы именно здесь. Разделяем момент истины в который под глухие удары сердца соединяются две ранее натянутые линии.

Я чувствую. Я вижу, что она уже поняла.

— Гермиона, — пытаюсь заговорить вновь и, кажется, от звука своего имени Грейнджер быстрее отмирает: роняя полотенца на пол, хватается за палочку, оставленную в заднем кармане джинсов и наставляет ее ровно на меня.

— Дай мне повод, — говорит она отрывисто, едва дыша. — не убить тебя прямо сейчас, Малфой, — ее рука едва заметно дрожит. — Назови хоть одну причину, почему метка, что, как ты сам сказал мне, наносится Беллатрисой на жертв, сейчас находится на твоем теле.