Чёрный квартал

Преодолев узкий коридор, заставленный алкоголем и ящиками с цитрусами, мы оказываемся с обратной стороны бара, в переулке, на который уже плотно осела темнота.

После духоты зала холод колет скулы и, кажется, вместе с ними и губы. Я провожу по верхней языком — иррациональная попытка проверить, не осталось ли там вишневого привкуса — и не могу сдержать короткого смешка от осознания собственных действий. Черт. На мгновение веки перекрывают обзор грязной технической подворотни, но даже сквозь них пробивается свет главной улицы.

Не время.

Перекинувшись взглядами с Грейнджер, мы выныриваем из-за угла и сразу же встраиваемся в поток людей. Объясняться не нужно. По крайней мере, не сейчас. Разговоры о моем своеволии, что она точно назовет надменной вседозволенностью, уверен, придут позже, в более подходящей обстановке. А пока, как и было оговорено перед посещением «Капли», мы идем к одному из двух известных мест внутренней аппарации. Должно быть совсем недалеко.

Грейнджер ниже натягивает капюшон. Риск быть узнанной, прежде лишь маячивший на горизонте, после стычки в баре стал куда реальнее. Хотя правда ли это? Будь она здесь одна, без меня, принял ли бы тот диалог с пьяным незнакомцем такой оборот? Возможно, он бы даже не начался. Само мое присутствие рядом с кем угодно — это уже клеймо, ничего не изменилось. И если преимущества для расследования очевидны, то для самих участников это в первую очередь риск. Особенно для нее. Нужно было думать наперед. Быстрее. Пока у меня нет возможности держаться в стороне, придется тщательнее проводить расчеты. Но как только это изменится...

Чье-то тело врезается в бок, вскользь задевая острым плечом над самой грудью, и я почти запинаюсь, едва не наступив Грейнджер на пятки. На языке застревает шипящее ругательство.

— Прости, garçon triste, — доносится тихий голос из-под капюшона уже удаляющегося незнакомца.

Незнакомки.

Я замираю. Дыхание останавливается, а вернувшись, становится слишком глубоким. Что-то жгучее поднимается по задней стенке горла, а в миг побелевшие костяшки оборачиваются вокруг палочки сами собой.

— Грейнджер, — говорю я, не дожидаясь, пока она обернется. — Она здесь.

Срываюсь вперед и уже затылком слышу переполошенное: «Что?!». Плотнее сжав челюсти, я расталкиваю медленно плетущихся людей, продираясь ближе к фигуре в темном капюшоне. Переживать, что Грейнджер отстанет, смысла нет. Она поймет, что синхронное движение нога в ногу — не наш вариант, когда речь о Лестрейндж.

Это точно она. Фигура в капюшоне, опережающая чуть более чем на десять шагов, должна быть ею, ведь только один человек называл меня так в детстве.

«Мой милый garçon triste, снова ты не хочешь играть со мной».

— Прочь с дороги, — рявкаю на мужчину, застывшего в разговоре с другом посреди движения.

Я не могу ее упустить.

— Смотри, куда прешь, — бросают вслед, но я едва ли слышу. Глаза шарят по головам впереди в поисках затерявшегося в толпе объекта. Поле зрения сужается до проходного коридора между чужими плечами.

Обогнув торговца с плетеной корзиной за плечами, я наконец выбираюсь из встречного потока и останавливаюсь у кромки зданий, внимательно сканируя улицу.

— Ну же... — собственное дыхание громко отдается в ушах. — Где же ты, черт возьми...

Я должен лично заглянуть в эти мутные глаза. Убедиться наверняка, что эта тварь жива, а потом самолично всадить нож в самый центр едва бьющегося сердца.

«Garçon triste, смотри внимательно, как нужно убивать».

— Потерял? — спрашивает Грейнджер, останавливаясь рядом с зажатой в руке палочкой.

— Нет.

Нет. Не сегодня. Не сейчас, когда она так близко.

— Малфой...

— Там, — говорю я, вновь замечая потрепанную зеленоватую мантию. Невысокая фигура, пригнувшись под навесом сапожной лавки, быстро ныряет в проулок.

Мы трогаемся одновременно. Ускоримся еще хотя бы на шаг — и побежим. Но место для маневра мало: узкий отросток, уводящий с торговой улицы, оказывается жилым, хоть и из-за близости к ночи полностью пустынным. Главная помеха, за которой едва угадывается силуэт впереди идущего, — развешенное то тут, то там белье. Приходится пробираться сквозь цепь простыней, перештопанных не по одному разу рубах, сморщенных шерстяных чулок и детской одежды, выцветшей до грязно-белого. Зрение противится темноте: черты пространства освещаются только маленькими окнами да фонарями под козырьками редких дверных проемов.

— Ты уверен? — кидает на ходу Грейнджер, и я мог бы усомниться, но в груди клокочет от близости к ненавистному прошлому. Я буквально чувствую, как давно забытая дрожь сотрясает внутренности. Та фраза не могла стать совпадением. К тому же не просто так незнакомка уводит нас вглубь рынка.

Вместо ответа я сдергиваю ближайшую простыню, потом еще одну и еще, пока не остается последняя, закрывающая обзор на тупик, в котором мы оказались. Если это засада, то мы по собственной воле входим в клетку.

— Откройте лицо, — тяжело произносит Грейнджер, замирая рядом. Кончик ее древка устремлен точно вперед.

От стены в конце переулка и человека у ее подножья нас отделяет менее пяти метров, и, хоть мантия и скрывает образ полностью, тусклый свет все же позволяет разглядеть острый, чуть выдвинутый вперед подбородок. Он с легкостью мог бы принадлежать как мужчине, так и женщине, но при более скрупулезном рассмотрении кажется, что ответ очевиден. Образ в целом болезненно знаком. Эта тонкая линия плеч под тканью, микродвижения головы, подобные тику, и голос. Голос, что точно не мог показаться.

— Как вам будет угодно, — отвечают отрывисто и почти по слогам. Руки в сбившихся вокруг пальцев капроновых перчатках наконец стягивают капюшон.

Я долго представлял, что почувствую, увидев Беллатрису вблизи на расстоянии касания. Но ни одно из предполагаемых чувств не попало точно в цель, как минимум потому, что я наивно полагал, что оно будет одиноко. Ненависть. Злость. Ярость. Даже страх. Что-то исключительно яркое и в единичном экземпляре. Их же на практике оказывается так много, что рвет грудь на части.

Судорога, должно быть, дергает желваки раньше, чем я успеваю овладеть лицом, и потому, поймав эту реакцию, Беллатриса широко растягивает обветренные тонкие губы.

— Какая приятная встреча, — говорит она. Сухая улыбка обнажает желтоватые зубы. — Не считая места, прям как в старые добрые времена.

Десять лет — немалый срок, но если отбросить формальности, то она все та же. Да, чуть шире в скулах, чуть тоньше в коже, обвисшей вдоль челюсти. Несомненно, старость, проведенная в скитаниях после войны, не красит ее, но глобально давно отпечатавшийся на обороте век образ остался без особых изменений. Он считывается с пары взглядов. А может, и вовсе с одного, если с ходу поймать контакт темных радужек. Так требовательно и беспощадно в душу врезаться могут лишь они. А эти нелогично и по-детски поджатые губы всего лишь обросли морщинами.

Она все еще безумна и, не изменяя себе, забирает волосы наверх — как и прежде, не способная отказаться от буйной укладки, несвойственной чистокровному обществу, даже несмотря на поредевшие волосы. В ней все еще есть мамины черты.

Беллатриса оглядывает меня с ног до головы и делает полшага вперед.

— Не двигаться, — громче обычного произносит Грейнджер и отзеркаливает ее движение. — Держать руки на виду.

Лестрейндж, сгибаясь пополам, смеется. Хриплый гортанный звук, рожденный где-то внизу ее легких, доходит до нас на длинном выдохе. Пошатываясь, она поднимает обе руки вверх, и неспособные разогнуться до конца пальцы мерцают белизной сквозь затяжки и небольшие дырочки в перчатках.

— Я, признаться, устала наблюдать, как вы бесцельно тратите время на мои поиски, — говорит она, встряхивая кистями. Этот жест пустых ладоней совершенно не означает чистоту намерений. — Решила повидаться с вами самостоятельно.

Ее руки, последний раз покрутившись в танцевальном движении, медленно опускаются вдоль мантии. Одна почти незаметно ныряет в карман.

— Сдавайтесь.

— Я здесь не за этим, грязнокровка.

— Беллатриса Лестрейндж, вы задержаны в связи с обвинением в убийстве четырнадцати человек, — голос Грейнджер подобен стали. — Все, что вы скажете, может и будет использовано против вас на заседании Визенгамота. Заведите руки за спину и встаньте к стене.

— Как страшно.

С этими словами Беллатриса начинает оборачиваться, и если бы я знал ее хуже, мог бы поверить в подчинение, но инстинкты не врут. Неугасающее напряжение в мышцах становится оправданным, улавливая, как на последнем сантиметре перед полным поворотом на девяносто градусов она выбрасывает из кармана горсть порошка, и все пространство вокруг нас, не дав ни секунды на контратаку, затягивает непроглядной темнотой.

— Грейнджер, ложись! — единственное, что я успеваю крикнуть, отталкивая ее как можно дальше от себя в сторону.

Скорее всего, при помощи дешевого трюка с перуанским порошком Лестрейндж просто попытается скрыться, но будет ли она уходить мирно — другой вопрос. Предсказать его даже мне невероятно трудно. Она вполне может вписать в план отступления сопутствующие потери. В ее списке за последние месяцы и так больше дюжины. Что помешает ей добавить туда Грейнджер в этот самый момент, если она буквально подходит по всем критериям к ее нескромной коллекции?

— Грейнджер!

Она до сих пор не произнесла недоступное мне «Фините», что могло бы развеять временный мрак. Никакой «Люмос» не пробьет это, из-за чего остается лишь метаться из стороны в сторону подобно слепцу в попытках нащупать призрака.

— Грейнджер, ответь!

Бросать заклинания наугад — не вариант, ведь они слишком ограничены и к тому же могут навредить Грейнджер.

Почему она до сих пор молчит?

— Гермиона!

Я заставляю себя дышать ровно. Горло щиплет от крика.

— Тише, — раздается голос Беллатрисы откуда-то слева и тут же гаснет. — Я тебе помогу. Следуй инструкциям, garçon triste.

Первая реакция — закрыть уши, сенсорная память колотится в моем воображении тревогой, но я, остановив этот порыв, наоборот выбрасываю руки подальше от висков, вперед от себя, в попытке ухватиться за край мантии, но лишь просеевую пустоту. От слишком резких движений в темноте тело будто теряет больше энергии. Каждая мышца закипает, быстрее упираясь в свой предел.

Мгла, плотно окутывающая со всех сторон, начинает редеть изнутри, и когда в достаточной степени ослабевать, я, сморгнув пелену, сразу же вижу справа от себя Грейнджер. У стены крайнего дома, она побелевшая до неузнаваемости прижимает обе ладони к кровоточащему горлу.

Одного лишь взгляда хватает для засвидетельствования ее боли. Сквозь тонкие перепачканные красным пальцы просачиваются все новые и новые багряные капли, а на подключичной впадине набирается небольшая лужица, к которой сверху, ведомые притяжением, тянутся алые линии.

— Посмотри на меня.

Оказавшись рядом, я закатываю рукава и аккуратно отвожу слипшиеся волосы в сторону. Приблизившись слышу как тяжело и отрывисто она дышит вновь замечая, что даже такой естественный для тела процесс удлиняет яркие прочерки на шее. По объему крови на воротнике мантии, по скорости, с какой она пропитывает ткань с золотистой вышивкой и по тому, как она не сохнет на коже, я бы сказал, что даже если Лестрейндж и не задела сонную артерию, она порезала Грейнджер достаточно глубоко, чтобы приблизиться к исполнению этого намерения. Настолько, чтобы любое лишнее движение могло стать последней записью в ее личном деле. Теперь малейшая неосторожность может привести к необратимым последствиям, и мы оба это очень хорошо понимаем. От того Грейнджер и молчит. Любое напряжение голосовых связок, а вместе с ним и сопутствующих с этим движением мышц, может стать финалом.

— Тебе это не понравится, — говорю я, отворачивая мантию у ключицы, чтобы освободить раненную область. Кроме пореза на шее других порезов не видно, но после стоило бы осмотреть ее на наличие иных меток. — Но сейчас я возьму твою палочку.

Одна из ее ладоней, что вместе с окровавленной кожей сжимает древко в ответ, несмотря на слабость, обхватывает его плотнее. Крылья носа расширяются, а глаза очень ясно даже без слов диктуют отказ.

— Надеюсь, ты понимаешь, что я бы не стал просить у тебя палочку, если бы хотел убить, — говорю я ровно, — Не будь дурой. Ты не сможешь самостоятельно ни аппарировать, ни исцелиться.

Она продолжает смотреть на меня так, будто видит другое развитие событий. Что-то недоступное и неочевидное для меня в данной ситуации. Насколько нужно не уметь отпускать контроль, чтобы противиться спасению?

— Грейнджер, тебе придется мне поверить. Еще один раз, — давлю на нее голосом, но больше не касаюсь руками. Другой подход не сработает. — Тут всего два пути — первый самый простой: ты отдаешь мне свою палочку, я останавливаю кровь и мы спокойно аппарируем из этой дыры прямо в Мунго, второй –– я, забираю у тебя палочку и ты ничего не сможешь с этим поделать, останавливаю кровь и мы аппарируем в Мунго. Варианта, где ты умираешь от чертового упрямства в этой подворотне нет. Необходимо ли мне посчитать до трех, или мы друг друга поняли?

Бледное лицо становится еще прозрачнее: плотно сжатые губы, покрытый испариной лоб и глаза, не желающие сдаваться. Она медленно моргает и наконец прикрыв веки, расслабляет ладонь. Древко скатывается мне в ладонь, прилипая к пальцам из-за чужой теплой крови.

— Правильный выбор, cerise.

Вибрация чужой палочки прокатывается по руке и отзывается непривычным импульсом вдоль позвоночника. Она будто ищет магию, привычную ей, а не найдя, пробивается внутрь, чтобы понять, с чем придется иметь дело. Несмотря на все это, отклик в ней не похож на сопротивление.

— Вулнера санентур, — произношу я тихо, ведя кончиком палочки вдоль шеи.

Заклинание раскрывается не сразу, сначала лишь отдавая едва уловимым теплом, а после пары плавных движений начиная свое полное действие. Один раз, второй, третий. Я с опаской отвожу руку Грейнджер в сторону, продолжая чертить руны над постепенно затягивающимся порезом. Края раны торопливо сходятся, но зарубцевавшиеся участки выглядят крайне тонкими. Этого будет достаточно в качестве временной меры. Главное, что кровотечение остановлено.

— Порядок? — спрашиваю, заглядывая ей в глаза.

— Порядок, — голос звучит едва слышно. Она пробует сглотнуть, морщится от натяжения травмированных мышц, но пробует еще раз прежде чем разорвать зрительный контакт и начать вставать на ноги. Эта женщина...

— Давай, — протягиваю я вперед руку, не ожидая легкого согласия, но Грейнджер, наконец объективно оценив свои силы, хватается за нее — и так сильно, что кажется, ногти впиваются в мою ладонь пятью отдельно взятыми точками. Я не показываю, что чувствую это, вместо этого кладу вторую руку ей на поясницу, чтобы ближе притянуть к себе.

Глубоко вздохнув, она утирает пот со лба тыльной стороной свободной кисти, все еще не торопясь отстраниться. Легкая дрожь мерцает на поверхности ее тела.

— Твоя палочка, — решив отвлечь ее от проверки собственных ощущений, я сам вкладываю древко в карман ее мантии, а после щелчком пальцев очищаю и себя, и Грейнджер от крови: ткань становится сухой, а все вокруг перестает пахнуть теплым металлом.

— Спасибо, — шепчет она с трудом, и я понимаю, что не ждал этого. Понятнее было бы получить привычное избегание: ответов на вопросы, прямых реакций, реже взглядов — их она встречает всегда с готовностью, но совесть моя давно спит, и я принимаю благодарность за случившееся по моей же вине.

— Тебе лучше пока не напрягать горло.

До нужной арки мы доходим быстрее чем ожидалось и хоть Грейнджер после той минутной заминки в моих руках и решает идти сама без посторонней помощи, я остро ощущаю ее усталость. В момент, когда мы готовимся к аппарации, с очередным пойманным мной стеклянным взглядом, я перемещаю руку с ее предплечья на запястье, большим пальцем прижимаясь к пульсу. Чуть ускоренный, но, главное, беспрерывный. Смысла в этом жесте, конечно, нет, но нелогичная потребность убедиться, что под ее кожей теплится жизнь, внезапно становится острой необходимостью. Наверное, потому что на моих руках давно никто не умирал. Не то чтобы это опыт, который можно забыть, но отвыкнуть от подобного, вероятно, можно. Мне совершенно не хочется лицезреть близкую к себе смерть вновь и смерть Грейнджер в частности. Но, как показывает практика, в подобной ситуации мы оказываемся уже далеко не в первый раз.

Рыночная реальность после короткого хлопка сменяется стерильностью больничной приемной. Мунго ударяет по глазам светом и горьким запахом лекарств, а следом уже более реальный удар приходится и по моим подколенным сухожилиям.

— Гермиона, — голос Патил, оттягивающий Грейнджер, чей взгляд выглядит удивленным и немного потерянным, вклинивается между нами и разносится по пустынному холлу, на пол которого за неимением опоры и при наличии легкой дезориентации, я падаю на колени. В такое время тут нет ни обилия посетителей, ни персонала, но нас очевидно встречают.

— Зачем...

— Ты едешь с нами, — Крам оттесняет девушек и прижимает палочку к моему подбородку, заставляет увидеть собственное превосходство, полностью игнорируя тихий хрип Грейнджер. Он заклинанием стягивает мне руки за спиной — запястья моментально немеют — и в желании причинить не только моральный, но и физический дискомфорт, тянет вверх за плечо, чтобы вновь поставить на ноги.

Все это не более чем демонстрация силы, скрывающей страх.

— Я никогда не отказываюсь от предложения прогуляться, — говорю я с улыбкой, оказавшись с ним лицом к лицу. — Жаль, в последние годы их было так мало.

— Что тебя так веселит, Малфой? — от каждого звука веет угрозой. — Если я узнаю что все это было подстроено и Гермиона пострадала из-за тебя, я лично добьюсь твоей смертной казни.

Он даже не пытается скрыть этих собственнических интонаций, не имеющих ничего общего с профессионализмом и честным судом.

— Если хотел остаться со мной наедине, мог бы просто написать. Мне, знаешь ли, выдали телефон, а вечерами без Грейнджер в квартире совершенно нечем заняться.

— Или ты сейчас же заткнешься сам, или я сделаю это за тебя, — шипит Виктор в ответ на намеренную провокацию и я не удерживаю злорадного смешка. О, это будет крайне увлекательная ночь.

Когда он толкает меня в спину — ровно настолько, чтобы задать направление, а не вновь сбить с ног, — я, сдув растрепавшиеся волосы с лица, замечаю взгляд Патил. Грейнджер уже уводят целители, она же задерживается у стойки, сосредоточенно наблюдая за происходящим. Этот взгляд, к моему удивлению, не осуждающий и не враждебный. Она пытается понять.