Чёрный квартал

Мы оказываемся у Ламбертского моста — двадцать четвертого в списке, собранном на скорую руку Палмер по запросу Грейнджер — на закате, что не способен проникнуть сквозь плотный облачный слой ни одним своимсолнечным лучом. Темза, еще не подсвеченная городской иллюминацией, в этот час почти сливается с широкими, так и не успевшими высохнуть за день ступенями, ведущими с пустынного прогулочного променада к ближайшей арочной свае, обитой красным металлом.

На первый взгляд здесь не пройти. Грязные темно-зеленые волны с маслянистыми разводами бьются о крупную каменную кладку и оставляют лишь тонкую тропинку вдоль стены. Никому и в голову не придет соваться сюда по собственной воле. Никого, собственно, вокруг и нет.

Встав в ряд и прижавшись руками к влажному камню, мы с предельной осторожностью, но в целом без особого труда проскальзываем по узкой дорожке вглубь к никогда не просыхающей сырости. Когда мост полностью накрывает наши головы, гул проезжающего наверху транспорта накладывается дополнительным слоем над криками вечно голодных чаек, вдалеке тарахтящих угольных барж и на шорох воды, плещущейся у самых мысков ботинок.

Грейнджер прячет телефон, наверняка в последний раз отписавшись руководству о плане вылазки, и поправляет ворот сбившийся вбок мантии, которую она трансфигурировала из собственного плаща. Она права: без значка и выглядывающей при каждом шаге кожаной кобуры вокруг ребер ее не сразу можно будет узнать. Грейнджер сольется с толпой даже без оборотного, особенно если сдвинет распущенные волосы на лицо и пониже накинет плотный капюшон.

— Полагаю, вход здесь, но... — говорит она, вплотную подойдя к глухой опоре моста, заклеенной слоями муниципальных объявлений. — Как именно попасть туда...

Размышляя вслух, Грейнджер склоняет голову влево, из-за чего спутавшиеся кудри стекают на одну сторону. Замерев на полминуты, не больше, чтобы прокрутить про себя пару вариантов и отбросить те, что не подходят, она касается стены ладонью. Прощупывает пару стыков, тут же одергивает ее и, достав из кармана палочку, на пробу утыкается кончиком в одно из поросших сероватым мхом пересечений.

Стена откликается на чужую магию моментально: кирпич на мгновение блекнет и истончается, проявляя под собой чугунную решетку стока ровно по центру. Дверца толщиною в фут, которой здесь не должно быть, быстро растягивается в полный человеческий рост и, выдохнув вокруг себя клуб зловонного пара, приоткрывается.

— Тебя не обижает то, что я нашел вход на черный рынок быстрее всего Аврората? — спрашиваю, подступая ближе, и заглядываю в темноту тоннеля, чуть нагнувшись.

— Кажется, именно я его в итоге нашла. Ну, или Джо, — поправляет меня Грейнджер. — И знаешь что Малфой, — летит вдогонку спустя мгновение, заставляя перевести взгляд обратно на нее. — Если бы Министерство хотело накрыть контрабандистов, тебе бы нечего было сегодня находить.

— Сделаю вид, что поверил в состоятельность ваших методов.

Прикусив нижнюю губу, она еще с секунду прожигает меня взглядом, а после, накинув капюшон, распахивает вентиляционную решетку пошире, коротким кивком головы приглашая идти первым.

— Я все еще не уверена, что ты можешь зайти туда просто так, будучи... собой, — Грейнджер произносит это ровно в тот момент, когда я уже ступаю одной ногой внутрь.

Признание звучит отчасти ожидаемо, но за счет нерешительной интонации все равно непривычно. Ее, очевидно, снедала эта мысль последние несколько часов после первичного обсуждения плана действий.

— Одной тайной личности нам будет более чем достаточно, — отвечаю, замерев на пороге. — Там я никого не удивлю своим присутствием. Вышедший на свободу пожиратель смерти, решивший прогуляться по черному рынку, — обыденность. К тому же, многие на самом деле не считают, что я добровольно сотрудничаю с Министерством. На мне вечное клеймо, как минимум моей фамилии. Люди скорее поверят, что я как и отец, просто выбираю удобную в данный момент сторону ради личной выгоды, — все-таки оборачиваюсь в сторону Грейнджер и прохожусь глазами по самой простой темной мантии снизу вверх, в итоге остановив глаза на лице, в котором, в отличие от голоса, нет и намека на колебание. — А вот действующий аврор — совсем другое дело. Так что спрячься и пользуйся тем, какие двери открывает нам мое прошлое.

За металлической створкой, покрытой пятнами ржавчины, сразу же начинается лестница, уходящая вниз косым зигзагом: ступени неровные, выщербленные и кое-где разбиты в мелкую крошку. С каждым новым пролетом воздух меняет качество — речной запах истончается, сменяясь более тяжелым. Я бы сказал, пахнет металлической стружкой и грязными руками, изляпанными в забившемся под ногти масле. До определенного момента жизни подобные сравнения были мне недоступны, но война не только изменила многое, она также в каком-то извращенном виде подарила мне новые ощущения. Например, я узнал, что клетки в мэноре не всегда смазывают магией, а еще и вязким солидолом или вообще натирают остатками свечных огарков. Это знание было самым безобидным из множества других, что прибавились за долгие годы смуты, но каждое из них узлом завязалось с новым ароматом.

— Если что, — говорит Грейнджер, когда мы оказываемся у самого низа, где лестница наконец озаряется достаточным светом, а не только парой тусклых технических ламп, — зови меня здесь Джин.

— Джин, — повторяю, будто пробуя имя на вкус. — Не думаю.

— Есть предложения получше?

— «Cerise» придется в самый раз, — она в ответ зло щурится, и это вызывает улыбку. Сегодня Грейнджер щедра на эмоции. — Проще вообще не называть никаких имен. Тут едва ли кто-то станет доверять первой брошенной и даже самой безобидной информации.

Подумав с полминуты, она кивает тем коротким и лишенным какого-либо энтузиазма кивком, что позволяет себе в вынужденных ситуациях. А я, пока мы все еще остаемся вне поля зрения, вновь быстро оглядываю ее одежду с головы до пят. Мантия не выглядит новой, но все равно какой-то недостаточной. Взмахом палочки я состариваю ткань еще совсем немного, но не оставшись до конца удовлетворенным результатом своих действий, также добавляю вдоль плеч небольшой золотистый узор из тонкой ручной вышивки листьев.

— Я думала, наша цель — как можно меньше выделяться, — саркастичное заявляет Грейнджер.

— Да, так и есть. Но у моей спутницы даже в таком месте должен быть вкус.

Не удержавшись, она закатывает глаза и, выдохнув сдавленное «идем», опускает капюшон так, чтоб закрыл лицо ниже середины скул.

Грейнджер первой делает шаг из тени. Гигантская подмостная полость открывается не просто рынком, а почти что городом. В нос забивается живой запах близко находящейся толпы: тел, дыханий, кожи и шерсти. Даже если Министерство после нашего визита узнает, в какую дверь войти, едва ли кто-то действительно выяснит, где на самом деле расположен этот подпольный торговый дистрикт. Его нет на карте, и карты, похоже, у него своей тоже нет. Здесь балом правит хаос.

Рассматривая главную шумную площадь, что легко перетекает в торговые ряды по периметру и дальше в темнеющие переулки, я все больше обретаю уверенность в том, что Беллатриса действительно может затеряться где-то здесь. Народ кругом самый разный, и его невероятное множество: люди, эльфы, гоблины, парящие над грязным полом призраки и другие магические существа. Здесь, очевидно, торгуют всем: от вполне базовых безделушек и книг до экзотических животных и тех вещей, о которых большинство людей никогда и не слышало.

— Говорить будешь ты, — напоминает Грейнджер, пока мы смешиваемся с толпой. — Но если дам сигнал, сразу же сворачиваемся.

— Как скажешь.

— Думаю, в силу твоего родства с Беллатрисой, некоторых не напугает даже прямой вопрос о ней, — несмотря на ровный тон, в ее голосе не звучит особой убежденности. — Но давай без этого. Не в наших интересах пускать слух о ее внезапном восстании из мертвых. Не рискуем. Все же в случае опасности никто не сможет экстренно прийти на помощь.

Точно. Сюда попасть сложнее, чем выйти, поэтому в запрете на перемещение извне определенно есть смысл.

— Виктор страхует нас удаленно, — уже тише добавляет она. — Но аппарировать прямо сюда у него точно не выйдет.

Виктор. Конечно же, именно Крам — ее безотказная подушка безопасности.

— А он знает, что, несмотря на все его старания быть полезным маленьким щеночком, он все равно безразличен тебе?

Вопрос определенно сбивает ее с толку и ломает ритм шага, но все равно недостаточно выбивает из колеи, чтобы не найтись с ответом.

— Не лезь не в свое дело, — несдержанно отзывается Грейнджер, тем самым скорее подтверждая озвученную мной теорию. Да и какие могут быть опровержения: те редкие минуты, что я наблюдал за ними двумя уже сказали мне многое.

— Никогда бы не подумал, что ты, оказывается, жестокая разбивательница сердец.

— Прекр...

— Не желаете ли примерить украшение ручной работы? — перебивает ее на полуслове уличный торговец, неожиданно хватаясь за предплечье Грейнджер вместе с просьбой.

В других обстоятельствах, уверен, она бы порадовалась возможности так скоро сменить тему разговора. Может быть даже поблагодарила про себя Годрика за то, что я бы не задал вопрос: А как на счет Уизли? Его ты тоже держала на поводке, как Виктора пока ему самому не надоело? Впрочем, ей не особо то нужны предлоги. Грейнджер, кажется, ни разу не поддержала разговор вне темы следствия, но сейчас, из-за того что секундой раньше она смотрела на меня, я успеваю увидеть, как некое подобие испуга расширяет зрачки вместо облегчения. Этот импульс не лишает ее подвижности. Она почти сразу дергается к палочке, и только в последний момент я успеваю перехватить цепочку аврорских рефлексов.

Не хватало еще разборок на самом входе.

В два движения оторвав сначала руку торговца от предплечья Грейнджер, другой перехватываю ее кисть у самого кармана, после шагая вперед и закрывая собой.

— Если дороги руки, старик, держи их при себе.

Мужчина, чья седина окрасила редкие волосы почти что в белый, от моего резкого тона врезается в собственный хлипкий прилавок. Пара серебряных гребней падает со стола на пол.

— Пр-простите, — торговец на ощупь пытается восстановить равновесие, впиваясь в столешницу с товаром, но больше сгребает костлявыми пальцами накидку с золотистой бахромой, чем находит реальную опору. — Я не... не хотел ничего дурного.

— Все в порядке, — торопливо раздается голос Грейнджер за спиной. — Я просто не ожидала.

Легко оттолкнув меня, она подходит к старику, помогая прийти в норму. Приобнимает за плечи, удерживая на тонких ногах, а после опускается вниз за соскользнувшим со стола товаром.

— Еще раз прошу прощения, — мямлит торговец, с удивлением принимая ее помощь вместе с поднятыми украшениями. — Может быть красивая брошь исправит ужасное первое впечатление?

— Благодарю, — Грейнджер последний раз касается иссохших рук старика, будто заверяя в бескорыстности намерений. — Может, в другой раз.

— Прошу, примерьте...

Пока пожилой мужчина тычет в нее заколкой, выхваченной с края прилавка, я бегло оглядываю все, что на нем расположено и натыкаюсь в ряду однотипных безвкусных подвесок на одну интересную вещь. Решение сразу же кажется удачным.

— Я возьму это, — прерывая новый заход льстивой речи старика, говорю я, вместе с тем снимая с крючков украшение, состоящее из множества маленьких позолоченных цепочек разной длины с красными капельками, похожими на рубины по бокам.

— Необычная вещица, — улыбаясь, тянет торговец. — Единичный экземпляр.

— Сколько?

— Двадцать галеонов.

— Нам уже пора, — незаметно бьет меня в бок Грейнджер, недовольная тем, что я решил что-то купить.

— Я сделаю вам скидку в качестве извинений, и цена составит всего... — уловив настроение, начинает тараторить старик, но я, не собираясь ни торговаться ни принимать подачки, уже вытаскиваю из кошелька нужное количество монет и бросаю их на прилавок.

— Оставь сдачу себе.

Подцепив украшение за две тонкие металлические дужки, я поворачиваюсь к Грейнджер и, ни на сантиметр не поднимая капюшон, веду пальцами по контурам скул, нащупываю правильное место и располагаю украшение на ее лице. Маленькие зажимы фиксируются за горячими ушами, и вертикальные цепочки, прикрепленные к одной-единственной горизонтальной перемычке, мягко опускаются на переносицу, водопадом спадая до самого подбородка. Удлиненные нити с камнями на кончиках ударяются о ее шею и спускаются в складки капюшона.

Чтобы оценить картину целиком, я заношу ладони глубже под край ткани и, приподняв ее буквально на дюйм, осматриваю лицо перед собой.

Превосходно.

Свет здесь не один: он собирается из десятков источников разом — масляные фонари с цветными стеклами, факелы, бумажные шары с живыми светлячками внутри, парящие световые сферы и даже редкие электрические лампы — все это создает особый перелив цепочек и глаз напротив. Теплота и приглушенность освещения заставляет карие радужки отливать медью, делая их более живыми и менее холодными. При том я бы все еще не назвал Грейнджер мягкой и кроткой. Украшение — лишь средство, способное подчеркнуть с возрастом приобретенную ей опасную привлекательность.

— Зачем? — черные зрачки-точки бегают из стороны в сторону.

— Тебе идет, — отвечаю предельно честно и, наклонившись, нависаю над ней, чтобы чуть тише, на самое ухо, произнести: — Теперь тебя можно узнать лишь по глазам, но только тем, кто сумеет приблизиться на крайне близкое расстояние.

Между нами повисает молчание, которое, вероятно, не смогли бы в полной мере прокомментировать мы оба. Оно задерживает дыхание на счет до трех, заставляет замереть и позволяет задуматься о том, что Грейнджер не отшатнулась от непрошеных прикосновений, а лишь слегка вздрогнула в самый первый миг. Но затишье также быстро разбивается, стоит только уличному торговцу звонко хлопнуть в ладоши.

— Потрясающе, — взволнованно лепечет он, хотя едва ли ему видно то, как на самом деле надето украшение. — У меня есть еще один вариант, который можно носить даже поверх вашей мантии, — морщинистые руки вновь тянутся к Грейнджер, чтобы, скорее всего дать разметку того, как могло бы располагаться иное ювелирное творение, но вовремя замирают. — Оно из Каира... — вспомнив о недавнем наставлении воздержаться от касаний, пальцы мужчины становятся кулаками: — Если желаете... можете примерить.

— Нам уже пора, — не удостоив его больше ни единым взглядом, я киваю Грейнджер вперед.

Новые встречные лавки собраны одна хаотичнее другой. Никакой иерархии. Прилавок с фруктами перетекает в специи, от которых щекочет в горле, рядом — запечатанное в банках вместе с мутной жидкостью нечто для зелий и отваров, следом — оружейная стойка с клинками, увитых декоративными узорами, а дальше клетки с фениксами в неприятном соседстве мясной лавки, где женщина в теле заворачивает в бумажные свертки разделанные только что туши.

Под ногами скачет каменная плитка, местами покрытая плотным настилом речного ила. Наверху ни луны, ни солнца — лишь зачарованный звездный небосвод над каменными мостовыми арками.

Рынок в большинстве своем не дружелюбен: он не кокетничает с новичками, а обращается с ними по-деловому настороженно, но тем не менее деньги остаются деньгами, и мое желание задать пару вопросов после покупки торговцы нехотя, но принимают.

— Ты купил уже две вещи, которые тебе не нужны, — говорит Грейнджер, когда я убираю в карман новый серебряный портсигар. Она идет рядом, но все также чуть позади.

— Возможно, скоро я куплю что-нибудь еще, — отвечаю на ходу, краем глаза контролируя, чтобы ее не оттеснило от меня встречным потоком. — Меня точно узнали в паре лавок, а слухи тут разносятся еще быстрее, чем наверху. Лучше пусть они думают, что Драко Малфой пришел за всякой дрянью и между делом обронил пару вопросов, чем строят собственные теории, порожденные молчанием.

— Пока мы не узнали ничего полезного.

— Это тоже своего рода информация. Может быть ее и вправду здесь нет.

Мы обходим большую часть рынка за полтора часа. Несчетное множество прилавков, четыре более приличных на фоне других магазинов и пара переулков, осмотренных быстро, но оттого не менее скрупулезно. И ничего. В сухом остатке ни одного следа, ни одного более или менее подробного ответа на мои, на первый взгляд, мимолетные вопросы.

Разнотонный щебет из клеток, подвешенных под потолком, бьет прямо в уши, провоцируя и без того подступающий приступ мигрени. Неужели все зря? Куда еще она могла пойти после менора?

Под хруст моих шейных позвонков, не сговариваясь, мы одновременно сворачиваем в соседний ряд, более тихий и не такой многолюдный.

— Даю нам еще полчаса, — произносит Грейнджер вполголоса, пока я осматриваюсь. — Дальше петлять по этим подворотням вряд ли есть смысл.

Полагаю, что так и есть. Не имея координат, мы бездумно бродим в надежде на удачное стечение обстоятельств. За сегодня удачных моментов представилось более чем достаточно, поэтому надеяться на столь широкий жест судьбы вновь — непозволительная наивность.

— Будь аккуратнее, Бобби, — доносится прокуренный женский голос спустя пару метров пути по торговой улице, близнецу всех ранее осмотренных. — Тут стало совсем неспокойно.

— А когда здесь вообще было спокойно?

Бросив аккуратный взгляд на Грейнджер в надежде, что она без труда считает сигнал замедлиться, я останавливаюсь у ближайшего стенда с потрепанными книгами о зельеварении. Сняв с верхней полки первое попавшееся руководство о приворотах, передаю ей, продолжаю тем временем вслушиваться в чужой диалог.

— Раньше мы знали, от кого ждать беды. А сейчас... — грузная владелица травной лавки не договаривает, лишь тяжело вздыхая в конце. Она шуршит подолом длинной юбки, покрытой застиранным фартуком и бросив, что-то на пол, уже строго добавляет: — Смотри внимательнее за товаром, я скоро вернусь.

— Я и ваши сорняки будем в полном порядке.

Женщина, прокряхтев в адрес мальчика какое-то невнятное ругательство, лишь отмахивается, обходит стопку ящиков, после нас, что молча перелистывают страницы, и скрывается за дверью в доме, который я бы никогда не посчитал жилым. Когда она не показывается на протяжении нескольких минут, я, предварительно кивнув Грейнджер, откладываю очередной пыльный фолиант в сторону и неторопливо перехожу к соседней лавке.

Слыша, как за спиной Грейнджер вернула книгу на место и зашуршала свитками, очевидно решив пока не вмешиваться, я принимаюсь рассматривая товар, доверенный мальчишке.

— Есть ли травы, отгоняющие злых духов? — спустя время спрашиваю я, как бы между делом. Взгляд останавливается на подвешенных под заштопанным навесом пучках засушенных цветов с молочными кончиками и небольшими розовыми прожилками. Асфодель?

Тот самый Бобби, как я успел расслышать, пару секунд медлит с ответом, хоть и точно обратил на меня внимание сразу, как я оказался у лавки.

— Есть от дурных снов, — все же произносит он и широко улыбается, демонстрируя острые, слегка скошенные вбок резцы. — Пять сиклей за четверть унции.

— Сойдет, — кладу ладонь на край прилавка, не пытаясь скрыть от него фамильное кольцо, что он так старательно пытается рассмотреть на моем пальце. — Дай мне с запасом на пару ночей.

Он кивает, не прекращая изучать меня цепкими, глубоко посаженными голубыми глазами еще мгновение, и подбивая увиденное под один знакомый человеческий профиль, а после лениво наклоняется к банкам под прилавком в крайней степени профессионально сделав вид, что не узнал.

Я не тороплюсь доставать кошелек, внимательно наблюдаю за тем, как он возится с травами, едва не развеяв по ветру весь свой товар. Вряд ли стоит здесь часто, да и вообще торгует подобным. Эти загрубевшие на кончиках руки, уже не детские, но еще не до конца мужские — работающие, точно выполняют сейчас не самые привычные действия. Тем не менее, все же отсыпав необходимое количество сбора на весы, Бобби вытряхивает содержимое измерительной чаши в маленький тканевый мешочек и ловко перетянув его по горлышку веревкой, передает вперед.

Я наконец кладу монеты на прилавок, позволяя им звякнуть, но в тот момент, когда мальчик протягивает руки за платой, накрываю деньги ладонью, спрашивая ровным тоном:

— Много новых лиц у вас тут на рынке?

— Всех и не счесть, — не задумываясь выпаливает Бобби, теперь глядя прямо на меня не только с интересом, но и настороженностью. Вопрос заданный мной тем же тоном, что и про травы не способен обмануть его, — только вызвать толику подозрений. — Вы вот, дядя, сегодня тут новичок.

— Может, в последнее время говорили о ком-то особенном? — мягко настаиваю, наконец отрывая ладонь от сиклей и забирая купленные травы. Холщовый мешочек отправится в мусор едва мы достигнем главной улицы.

— Вам этот успокоительный чаек не нужен же на самом деле, да?

— Чашка чая всегда кстати.

Беззлобно хмыкнув, Бобби сгребает монеты в одно движение, не глядя закидывая их в маленький деревянный ящик для мелочи. Он не считает их, но я успеваю словить момент, когда лишь на мгновение он сдвигает сикли пальцами, на ощупь проверяя вес необходимой суммы.

— Вы из этих, да? Из беззаботных богачей? — интересуется мальчик и не дождавшись какого-либо ответа продолжает: — Может и есть кто новый. Только вот это не входит в стоимость сбора для крепкого сна.

Я не сдерживаю усмешки. «Беззаботный богач», — так меня еще не называли.

— Ты торговец до кончиков пальцев.

— Жизнь обязывает, — не стыдясь собственного предложения, пожимает плечами Бобби. — Пара галеонов, и я расскажу о месте, что не пропустит ни один спустившийся сюда.

Не желая больше тянуть время, я отсчитываю на несколько монет больше и сразу же перекатываю их по прилавку. Уголки губ Бобби дергаются вверх, когда они останавливаются прямо у его загорелых пальцев. Он не забирает их сразу, ожидая подвоха внезапной щедрости, но, поняв, что я не собираюсь эту чрезмерную плату отнимать, берет поочередно по монете и, прежде чем спрятать в карман каждую, пробует на зуб.

— Думаешь, они шоколадные?

— Думаете, тут никто не стремится обдурить малолетку?

В этот раз он хоть и улыбается, но смотрит в ответ с большей серьезностью. Умный малый. В свои на вид четырнадцать он недурно осведомлен о том, как устроен мир подпольного торгового дистрикта.

— Так что за место?

Бобби смотрит прямо в глаза и жует губы, враз растеряв всю свою взрослость. Он три раза стучит костяшками пальцев о крышку деревянного ящика с мелочью, тянет время и, коротко взглянув мимо моего плеча, будто высматривая, не идет ли владелица лавки и не стоит ли кто слишком близко, наконец произносит, вероятно посчитав расположение Грейнджер достаточно далеким:

— На рынке есть один бар...

⸻

Местный бар Капля полностью совпадает с торопливым описанием. Вход из небольшого предбанника в основную часть заведения является даже не дверью, а скорее проемом, который занавесили разделенным на две части куском кожи, затертым до лоснящейся черноты плечами тех, кто был тут до нас. Я отодвигаю одну полу, стараясь не касаться материала даже тыльной стороной ладони, но костяшки все равно цепляются и слегка прилипают к занавеси, пока я придерживаю ее для Грейнджер.

Прежде чем глаза успевают что-либо разобрать, на меня наваливается стена хмельного удушливого воздуха.

Грязно. Скудно. Многолюдно. Два мозаичных абажура из зеленого стекла в центре зала под потолком изредка мигают, через раз роняя на лица присутствующих кривые отблески тусклого света. В дальнем углу у стены само по себе играет пианино, на крышке которого, растянувшись, спит рыжий кот с отрезанным и будто откусанным кончиком уха. Балки перекрытий над головой нависают так низко, что еще пара лет — и любой выше среднего посетитель обязан будет пригнуться, дабы без травм добраться до главной стойки.

— Что будете? — без особого интереса и дружелюбия спрашивает мужчина лет пятидесяти, со слов Бобби подходящий под описание владельца заведения, когда мы оказываемся у края бара.

— Два пива, — решаю я за двоих.

Уверен, крепкий алкоголь здесь по вкусу хуже ослиной мочи. Если и придется пить для виду, то лучше уж что-то низкоградусное.

— Есть еще эльфийское вино, — добавляет бармен, и его темные диковатые глаза устремляются в сторону Грейнджер.

Он смотрит с подозрением, но почему то я уверен, что не с тем, из-за которого пришлось бы волноваться. Это скорее настороженность к новичкам, что могут принести в его дом беду. А о бедах владелец «Капли», очевидно, знает многое: самый глубокий, от времени побелевший шрам, проходящий через все лицо от виска к уголку рта, красноречиво заявляет об этом.

Мой тоже мог бы быть таким, длинным и не аккуратным, не увернись я в последний момент в сторону по чистой случайности.

— Только пиво, — уверенно произносит Грейнджер, отчего цепочки ее вуали слегка колышутся.

Мужчина, еще секунду назад посчитавший, что его лагер из-под крана — не женский напиток, на этот раз принимает ответ. Не отрывая взгляда еще какое-то время, он медленно дотирает тряпкой глиняную кружку в своих руках, ставит ее на место и только после без спешки достает пинты из холодильника под столешницей, до автоматизма выверенными движениями начиная наполнять их. Замороженное стекло покрывается пятнами от горячих отпечатков рук, начиная медленно просвечивать золотистую жидкость.

Когда бокалы оказываются перед нами, я, решив не тянуть, в обмен кладу на стойку мешочек с монетами подальше от пены, льющейся через край.

— Тут явно больше, чем нужно, — даже не взглянув на плату, говорит он.

Там намного больше, чем нужно.

— Мне сказали, что через бар Джонни проходят все, кто оказывается на рынке. Хотел спросить, не появлялось ли в последнюю пару месяцев тут новых лиц. Кого-то, кто часто заглядывает, но держится особняком. Возможно, женщин.

— У меня тут не справочное бюро, — говорит он, окончательно подтверждая свою личность. — К тому же я не люблю безосновательный треп, — в противовес словам владелец бара тянется к мешочку и взвешивает его на ладони. Искалеченная половина лица чуть дергается в подобии улыбки от тяжести монет.

— А если я добавлю к этому сверху еще пару таких кошельков?

Это явно заставляет его задуматься. Уже спустя мгновение Джонни разжимает мешочек-предложение и кладет его обратно на стойку. Не возвращает, а просто опускает на деревянную поверхность бара, но не на прежнее место, ближе к себе, почти под самый локоть, чтобы легко и незаметно можно было скинуть вниз.

— Займите одну из свободных кабинок, я подойду, как освобожусь.

Мальчишка из лавки с травами сказал, что человек, владеющий баром, падок на деньги, и оказался прав. Ничего удивительного. Мало кто в этом мире все еще не продается. Черный рынок ничем не отличался от общества там, наверху, за одним лишь исключением — здесь никогда не стеснялись говорить о цене: о плате за услуги, молчании или информации. Тут люди честны в своих планах, вращающихся исключительно по оси извлечения выгоды.

Заметив кивок Грейнджер, я беру обе пинты — холодное стекло немного обжигает ладони — и иду вперед первым. Скорлупа расщелканных чужими ртами орешков хрустит под подошвой ботинок при каждом шаге, и я предпочитаю не думать, что еще там, под ногами, прилипло к полу вместе с ней, выбирая сосредоточиться на подсчете гостей «Капли».

Места за стойкой почти что пусты: лишь один старик никак не может сделать последний глоток дешевого виски, из раза в раз взбалтывая его в бокале, чего нельзя сказать о главном зале — тот переполнен. За большим центральным столом пятеро мужчин играют в карты. На удивление, в ставках участвуют и маггловские деньги: рядом с горсткой галеонов и сиклей, очевидно, громоздятся смятые фунты. Соседние высокие столики собрали несколько компаний по двое, из трех кабинок шумит занятостью одна, та что посередине. У самого входа женщина со стеклянным глазами больше вдыхает алкогольные пары, чем пьет по-настоящему. Ободок высокого бокала, слишком изящного для этого места, не плотно прижимается к носу, локти опираются на колени. Она ждет кого-то или, правильнее сказать, ожидает. То, как с промежутком в несколько секунд незнакомка окидывает зал взглядом, говорит лишь о том, что она на работе, которая, к ее сожалению, все не идет сегодня в руки.

Никто из присутствующих на нас не смотрит достаточно долго. Как я и думал, пожирателем тут никого особо не удивить.

Мы садимся за угловой стол неподалеку от пианино: за спиной никого, музыка удобно сокроет любую речь. Отсюда отлично просматривается вход, и, что на руку, совсем плохо видны мы сами из-за высокой перегородки кабинки. Грейнджер, кажется, расслабляется на фоне выгодной позиции, слегка ссутуливает плечи и даже немного откидывает капюшон. Из-за украшения, плотно прилегающего к лицу, она теперь может позволить себе этот фривольный жест без особого риска раскрытия личности.

— Я почти на сто процентов уверена, что он ничего нам не расскажет.

— Кто знает, — пододвигая ближе к ней пинту, говорю я. — Возможно, Джонни порядочный человек. Ну или хотя бы любящий деньги ровно настолько, чтобы при случае легко их заработать.

Она вздыхает, чуть опуская голову и, притянув бокал лагера к себе, смотрит на него: на то, как отпечатки пальцев заставляют пару капель соскользнуть по стеклу вниз.

— Если он ничего не знает, то...

— Мы все равно найдем ее. Не сегодня, так завтра. Поверь, она хочет, чтобы ее нашли. Никто не оставляет столько следов, чтобы после бесследно исчезнуть. Это просто не имеет никакого смысла.

— Вот только эти следы стали очевидны только тебе.

Правда ли это преимущество?

Я уже хочу бросить: «Не торопись завидовать, Грейнджер», чтобы снова увидеть, как ее глаза сощурятся на невинную колкость, но не успеваю. В кабинку, путаясь в ногах, вваливается грузный мужчина. Он тяжело наваливается на перегородку — так, что доски тонко стонут, — а потом делает шаг вперед, но из-за превышающего норму в крови алкоголя стремительно теряет равновесие, в последний момент тормозя себя ладонью о стол. Ножки со скрежетом отъезжают чуть назад, разливая напитки. Пиво вспенивается и ползет по столешнице двумя параллельными ручьям, пачкая край рукава моего пальто.

Блядство.

— Эй, пожиратель, какими судьбами? — шумно выдыхает незваный гость, и от его слов пахнет хуже, чем утром в Лютном переулке. — Я не поверил глазам, увидев тебя. Святая жопа Мерлина! Драко Малфоя реально выпустили на свободу, — с хлопком он обхватывает свой подбородок ладонью, вытягивая вниз отросшую бороду вместе с сероватой кожей. — Прошу меня простить, милочка, — со смешком добавляет незнакомец, обращаясь к Грейнджер. — Язык мой — враг, когда перебрал. А я перебрал еще... — картинно прищуривается на настенные часы. — Еще часа два назад.

От собственной шутки он заливается надрывным хохотом, больше походящим на свиной визг. Сальное от пота и выпивки лицо собирается гармошками складок, слюна несдержанного порыва точками оседает на его губах, вызывая к мужчине еще большее отвращение.

Грейнджер не шевелится, и я тоже. Ожидая окончания тошнотворного шоу, мы просто отзеркаливаем каменность друг друга.

— Зачем тебе этот? — спрашивает он, когда наконец унимает свой гогот. — Ты вроде не похожа на дешевую шлюху, что ложится под подобных крыс, — наклонившись ближе к Грейнджер, мужчина облизывает сначала собственные губы, а затем взглядом, скрытое за вуалью лицо. — Пойдем со мной. Я в настроении для экзотики, — произносит уже тише и, пошатываяст, отрывает одну руку от дубовой столешницы. — Дай-ка на тебя поближе взглянуть.

— Только попробуй прикоснуться.

— А то что? — он, отвлекаясь на мой голос, удовлетворенно улыбается, показывая ряд крупных, пожелтевших от табака зубов. Раздутая жиром кисть возвращается на прежнее место. — Мамочка что, не научила тебя делиться?

— Больше повторять не стану, — говорю я, смотря прямо на него, плотнее стискивая челюсти. В груди горит, сдавливая ребра напряжением.

— Знаешь, что я заметил, Малфой, — он ударяет ровно два раза средним и указательным пальцем по столу и замечаю на соседнем обручальное кольцо. — Не так давно я по делам был в Лондоне, и там везде твоя отвратная рожа налеплена. Газеты, листовки. Не очень-то тебя ждали, да? — плохо спрятав за хриплым смешком неприязнь, раздувающую широкие ноздри, продолжает: — Какой неразговорчивый. Но не важно, дело вот в чем... Говорят, ты на Аврорат теперь работаешь, и не просто так, а в паре с Гермионой Грейнджер. И вот я подумал... — небрежно отталкивается от стола и выпрямляется в полный рост. — Если ты тут, то какова вероятность, что эта крошка, скрывающая лицо, и есть та самая золотая сучка? — он нарочито медленно поворачивает голову в ее сторону, — так медленно, что я успеваю увидеть весь этот полукруг, по которому движется его подбородок и взгляд. — Ну, что скажешь?

Пора с этим заканчивать.

Я хватаюсь за чужой лысеющий затылок, сжав ладонь посильнее, и бью одутловатым лицом о перегородку так, чтобы оставить на лбу не просто гематому, а наверняка вспороть кожные покровы. Хруст носа слышен даже сквозь возгласы посторонних и пианино, начавшее играть веселее. Пьяница оказывается крепче, чем кажется на первый взгляд, и вопреки ожиданиям остается после столкновения с преградой в сознании.

Предварительно отряхнув руки, я отступаю, с холодом наблюдая, как его пустая голова, ранее на пару сантиметров вдавленная в ограждение, повисает камнем над грудью, пока руки из последних сил успевают схватиться за ближайший стул. Дезориентированный, он пытается собраться, но в конце концов все же падает на колени под звонкий смех за соседним столиком. С кем бы он не пришел выпить сюда, они не спешат на помощь.

— Сукин сын, — кряхтит побогровевший всем телом мужчина. — Жалкое ничтожество... Что ты себе, мать твою, позволяешь?!

Я бы ударил его еще раз. И еще раз. А лучше больно уткнул полочку в подъязычную впадину и кинул пару другую заклинаний для верности, чтобы в будущем любое даже мимолетно брошенное «нет» кристально чисто доходило до его малочисленного серого вещества с первого раза.

Пусть только даст повод и пальцы, уже вытянувшие палочку из пальто, расчертят хотя бы одну наверняка дозволенную мне руну.

— Эй, друг, — второй мужской голос, принадлежащий Джонни резко врезается в ухо. — Порядок?

— Как бы не так. Друг, — выделив последнее слово, пьяный незнакомец с помощью владельца поднимается с четверенек на ноги, попутно пытаясь утереть кровь рукавом, но только размазывает ее по щекам.

— Я принесу пива за счет заведения, — Джонни кладет ему ладонь на плечо, пару раз успокаивающе прихлопывая. — Присядь-ка пока. А ты, — быстро сменив тон с доброжелательного на строгий, он оборачивается в мою сторону, — Либо веди себя по человечески, либо вали из моего бара прямо сейчас. И спрячь гребаную палочку.

Даже принимая озвученный ультиматум, я все равно не могу посмотреть на говорящего. Не могу отвлечься, пока древко вибрирует в ладони. Устремив глаза ровно вперед, я наблюдаю, как «свин» продолжает безуспешно оттирать кровь со рта, морщится, проводит пальцами по разбитому носу и лбу, затем смотрит на свою руку, а следом сразу же на меня. В этом его взгляде теперь плещется ничем неприкрытая ненависть, которая давно заучена мной наизусть.

— Малфой, — Грейнджер оказывается прямо передо мной. От быстрого волосы сбились вперед на грудь. — Пора уходить.

Я даже не заметил, в какой момент она вышла из кабинки.

Не безопасно.

— Мы вообще-то не закончили, — звучит совсем близко, на что она в отличии от меня моментально оборачивается.

Секунда. Одна упущенная секунда, пока я перевожу взгляд с Грейнджер на не желающего униматься мужчину, не позволяет мне вовремя остановить его руку, вновь стремящуюся нарушить чужие личные границы. В последний момент, я боком дергаю Грейнджер на себя, одновременно выбрасывая от самого предплечья «Иммобулус». Луч простейшего заклинания, что я вряд ли бы использовал не будь на палочке чертовых ограничений, уходит на мгновение позже, чем хотелось.

Мгновение — это все, что нужно чертовому пьянице и не хватает мне.

Его испачканные в крови пальцы поразительно проворно срывают с края лица сейчас нескрытого под капюшоном подаренное украшение. Тихий ряд металлических щелчков хрустит на слуху скорее иллюзорно нежели по-настоящему. Я вижу, но вряд ли в окружающем гомоне действительно могу слышать, как лопаются тонкие звенья вуали.

Одна. Вторая. Третья. Четвертая. Мужчина пораженный заклинаем поздно, но все же застывает, в неплотно сжатом кулаке виднеется самая длинная цепочка с камнем на конце.

Взгляд обегает периферию так быстро, что становится больно. Пока большинство смотрит на замороженное тело, я, ведомый реакцие, притягиваю уже положеной на талию рукой Грейнджер еще ближе и, непозволительно грубо обхватив за шею, тяну к собственным губам. Сминаю пальцами кожу под ее ухом сильнее, чем нужно, замедляясь на расстоянии вдоха, но не для того чтобы остановиться, а лишь потому, что не хочу разбить губы, которые секундой позже целую.

Кажется и они у нее холодные. Такие же, как тяжелый взгляд карих глаз, что она не закрывает вместе со мной.

Тело само вытягивается под натиском инерции и какого-то иного внутреннего чувству. Не разобрать ничего кроме контраста твердости и мягкой упругости внезапного поцелуя.

Никаких попыток двигаться. По крайне мере намерено. Сейчас я просто ширма, единственное, что отделяет ее лицо от чужих глаз и нас обоих от больших неприятностей. Группа авроров на рынке контрабандистов — скандал. Один аврор — легко устраняемая помеха.

Руки в последний раз стискивают основание горячей шеи, запоминая легкую, волнующую дрожь. Уверен, это ближе чем когда-либо было или будет. Это в первый и последний раз, потому что пальцы уже выполняют намеченное: отрываются от кожи и подтягивают капюшон, накидывая его поверх волос. И вот Грейнджер вновь скрыта от нежелательного любопытства окружающих.

Пара шагов и последние движения губ, я легко царапаю их своими зубами, а после отступаю, увлекая ее за руку обратно внутрь нашей кабинки.

— Какого черта?! — грубый толчок попадает ровно в центр груди и почти заставляет удариться спиной о стену. Шумно вобрав воздух через нос, Грейнджер тоже делает шаг назад, посчитав образовавшееся расстояние все равно недостаточным.

— Решил, что ты хочешь выйти отсюда живой, — это и вправду так.

— Никогда больше так не делай.

— Лимит обещаний исчерпан, cerise. Действуем по ситуации.

— Малфой...

— Не хочу прерывать момент, — без тени сожаления говорит зашедший в кабинку Джонни. — но вам явно пора. — он хмурит брови, мечется взглядом между нами и вновь заговаривает, остановившись на Грейнджер: — У меня к Министерству счет длиной в жизнь. Ваша удача, что не к вам лично. Черный ход сразу за стойкой. Уходите немедленно и, мой вам совет, не возвращайтесь.