Наш ноябрь

Я паркуюсь через несколько машин от его, у ресторана, к которому он подъехал. Наблюдаю, как он заходит в ресторан. Вижу, как кто-то встает и обнимает его: какая-то девушка, и до боли, крепко сжимаю челюсть.

Должно быть, это она.

Мои ладони начинают покрываться потом. Не уверен, действительно ли я хочу ее видеть. Но знаю точно, что ни за что не смогу уехать отсюда, когда она так близко, по крайней мере, пока не зайду в ресторан и не пройду мимо их стола. Мне нужно знать. Мне нужно увидеть, что я с ней сделал.

Захожу в ресторан, захватив с собой ноутбук, чтобы - пока буду сидеть один - можно было на чем-нибудь сосредоточится. Или по крайней мере, делать вид, что я чем-то занят. Когда я захожу внутрь, не могу видеть ее лица, хотя бы для того, чтобы, просто убедиться, что это Кммберли. Она сидит ко мне спиной. Стараюсь не пялиться: не хочу, чтобы ее отец заметил мое внимание к ним.

- Столик или кабинка? - спрашивает официантка.

- Могу я занять вон ту? - киваю в сторону кабинки, что позади них.

Девушка мне улыбается и берет меню.

- Вы сегодня один?

Снова киваю, и она ведет меня к кабинке. Мое сердце бьется очень быстро, но мне не хватает смелости даже взглянуть на Кимберли, когда я прохожу мимо.

Присаживаюсь на диванчик, спиной к ним, надеюсь, что наберусь смелости через пару минут. Ведь нет ничего плохого в том, что я здесь? Не знаю почему чувствую себя так, будто нарушаю закон. Хотя все что я делаю – это сижу за столом.

Вытянув перед собой руки, переплетаю пальцы и пытаюсь придумать множество причин, чтобы оглянуться через плечо, но боюсь, что когда я сделаю это, то уже не смогу отвернуться. Понятия не имею, какой ущерб я ей нанес, и мне страшно, что, если я посмотрю в ее глаза, то увижу в них грусть.

А еще мне страшно, что если я не посмотрю в ее глаза, то не узнаю что, возможно, она счастлива.

- Я опоздал всего на пол часа, Кимберли. Сделай поблажку, - оправдывается ее отец.

Он назвал ее имя, значит это точно она.

Через несколько минут я смогу встретиться лицом к лицу с девушкой, у которой почти отобрал жизнь.

К счастью ко мне подходит официант и принимает заказ, отвлекая меня от собственных мыслей.
Я вовсе не голоден, но все равно что-то заказываю: кто приходит в ресторан и не заказывает еду? Не хочу привлекать к себе внимание.

Официант пытается завязать со мной разговор, о том, что за моей спиной сидит мужчина, похожий на Эдварда Райза – актера, который сыграл Макса Экспотта. Я притворяюсь, что не знаю такого, и парень очень этому удивляется. Мне просто хочется, чтобы он ушел. Наконец-то, официант оставляет меня в покое.

Прислонившись к спинке дивана, я пытаюсь расслышать, о чем они говорят.

- Так что, да: я немного ошарашен, но так и есть, - говорит ее отец.

Жду ее ответа. Я пропустил, что он ей сказал до этого, - спасибо болтливому официанту. Но ее молчание доказывает, что это не то, что она хотела услышать.

- Кимберли? Ты скажешь что-нибудь?

- Что я должна сказать?

Она не кажется счастливой.

- Мне что, поздравить тебя?

Чувствую, как ее отец прислоняется спиной к дивану.

- Ну, я надеялся, ты порадуешься за меня, - говорит он.

- Порадуюсь за тебя?

Ладно. Что бы он ей не сказал, это ее расстроило. Я бы даже сказал, что она разозлилась.

- Не знал, что еще способен стать отцом.

Не могу понять, что думаю по этому поводу. На секунду, я вспоминаю, что этот мужчина когда-то был влюблен в мою мать, и это могло произойти с ними, если бы рак не забрал ее.

В смысле... Я знаю, что не рак забрал ее. Это сделал пистолет. Но в любом случае, всему виной был рак.

- Спустить сперму во влагалище двадцати четырёхлетки, не значит стать отцом, - язвит Кимберли.

Я тихо смеюсь. Не знаю почему, но просто слушать, как она разговаривает с ним, немного облегчает мою вину.

Может, потому что я всегда представлял ее кроткой и тихой девушкой, погрязшей в жалости к себе. Но она похожа на бунтарку.

И все равно... это безумие. Я не должен быть здесь. Билл убьет меня, если узнает, что я делаю.

- Хочешь сказать, я не имею права называть себя отцом? Тогда кто я для тебя?

Мне не нужно подслушивать их личный разговор. Следующие несколько минут пытаюсь сосредоточиться на своем ноутбуке, но все что я делаю, это прокручиваю экран, создавая видимость работы, все время слушая, что говорит этот бесчувственный мудак.

Со своего места я даже слышу, как она вздыхает.

- Ты невыносим. Теперь понятно, почему мама ушла от тебя.

- Твоя мать ушла от меня, потому что я переспал с ее лучшей подругой. Мой характер тут не при чем.

Как моя мать могла любить этого мужчину?

Теперь, когда я обдумываю это, уже не уверен, что она любила его. Он похож на того, кто любит писать письма и записки. Никогда не видел, чтобы она что-то ему писала, так что может это были короткие, односторонние отношения, которые он не может забыть.

Как бы то ни было, от этой мысли мне становится легче. Боюсь даже подумать, что моя мать была обычной женщиной, которая иногда принимала неправильные решения в отношениях с мужчиной, а не той всезнающей героиней, образ которой я сохранил в своей памяти.

Их разговор прерывает официант, принесший еду. Я закатываю глаза, когда тот притворяется, что только заметил, что их ресторан посетил сам Эдвард Райз.

Слышу, как официант просит Кимберли сфотографировать их двоих. Я замираю на месте от одной только мысли, что она сейчас поднимется со своего места и предстанет передо мной. Не уверен, что готов увидеть ее.
Но не имеет значения, готов ли я, потому что она советует им сделать селфи, после чего удаляется в туалет.

Кимберли проходит мимо меня, и как только она появляется в поле моего зрения, на секунду мое дыхание прерывается.

Она уходит в противоположном направлении, поэтому мне опять не видно ее лица. Я увидел только ее волосы. Очень много волос: длинные, густые, прямые, темно-каштановые, такого же цвета, как и ее обувь, и они спадают до самой поясницы.

На ней джинсы, которые подходят ей идеально, словно были сшиты на заказ: облегают каждый изгиб от бедер до лодыжек. Они такие обтягивающие, что я невольно хочу узнать какие на ней сегодня трусики. Потому что я не вижу линию белья. Может на ней стринги, а может она вообще... какого черта, Том? Что, черт возьми, толкнуло тебя на эти мысли?

Мой пульс ускоряется, так как я понимаю, что мне пора уходить. Нужно просто встать и уйти, приняв тот факт, что Кимберли вроде как в порядке.

Может ее отец и засранец, но она в состоянии постоять за себя, так что мое близкое присутствие никому не принесло пользы.

Но, этот чертов официант клюнул на то, что Эдвард Райз обменивается с ним приветствиями. Мне даже наплевать на свою еду, пусть он просто принесет мне счет, чтобы я смог расплатиться и свалить от сюда.

Я начинаю нервно трясти коленом.

Кимберли уже долго находится в туалете, и я знаю, что через несколько секунд она выйдет оттуда. Не знаю, должен ли я посмотреть на нее, или отвернуться, или улыбнуться, или сбежать, или, блядь, что мне сделать- то?

Она выходит
.
Смотрит под ноги, и я опять не вижу ее лица, но спереди ее тело еще идеальнее, чем сзади.

Когда она поднимает на меня взгляд, в моем животе ухает. Такое чувство, что мое сердце начинает плавится изнутри. Впервые за два года, я вижу, что именно сделал с ней.

От верхней части ее левой щеки, возле глаза, до самой шеи тянутся шрамы.

Шрамы, которые она получила из-за меня. Они гораздо светлее обычных рубцов, но достаточно заметные: розоватого оттенка, светлее и нежнее остальной кожи на лице. Но больше всего на лице выделяются не ее шрамы. А ее зеленые глаза, которые теперь смотрят на меня.

Неуверенность, которая скрывается за ними, лучше всего остального показывает, сколько вреда я причинил ее жизни.

Кимберли поднимает руку и захватывает ртом прядь волос, прикрывая ими несколько шрамов. После, сразу же опускает взгляд на пол, позволяя волосам упасть на щеку и скрыть еще больше шрамов. Я продолжаю смотреть на нее, потому что сложно не делать этого. И думаю о том, какой для нее была та ночь. Как страшно ей было. Сколько мук ей пришлось пережить за месяцы восстановления.

Я сжимаю руки в кулаки, потому что никогда до этого момента, не чувствовал большей необходимости все исправить. Мне хочется упасть на колени перед ней и просить прощения за то, что заставил пережить столько боли. За то, что разрушил ее карьеру. За то, что заставил ее считать необходимым скрывать лицо за волосами, когда она, так чертовски красива.

И она даже понятия не имеет: Кимберли не знает, что, подняв взгляд, она посмотрела в глаза парню, который разрушил ее жизнь. Она не знает, что я готов отдать все, чтобы прикоснуться губами к ее щеке, чтобы расцеловать шрамы, которые нанес ей, сказать, как мне безумно жаль.

Она не знает, что я на грани истерики, просто глядя на ее лицо, потому что оно в равной степени и изысканное и пропитанное муками. Я боюсь, что если не улыбнусь ей прямо сейчас, то расплачусь.

И когда это происходит, у меня в груди становится тесно. Я боюсь, что единственное чем мы обменялись, это лишь крошечная улыбка, и это больше никогда не повторится. А я не могу понять, почему меня это так беспокоит, ведь до сегодняшнего дня, я даже не был уверен, что когда-либо хотел увидеть Кимберли.

Но теперь, когда я увидел ее, не уверен, что хочу остановиться на этом. И тот факт, что ее отец, прямо сейчас подавляет ее и говорит, что она недостаточно красива, чтобы продолжать играть на сцене, вызывает во мне желание перепрыгнуть через кабинку и придушить его. Или по крайней мере перелезь в их кабинку и защитить ее.

И именно в этот момент официант приносит мне еду. Я пытаюсь есть. Правда пытаюсь, но меня все равно трясет от тона, с которым ее отец разговаривает с ней. Медленно я жую картофель фри, слушая, как ее отец все больше и больше лицемерит. Сначала, я успокаиваюсь, когда слышу, что она планирует переехать.

Какая молодец, думаю я.

Теперь, когда я знаю, что у нее достаточно смелости, чтобы переехать в другой конец страны и снова попробовать стать актрисой, я уважаю ее больше, чем уважал кого бы то ни было в своей жизни. Но когда слышу, как ее отец без остановки пытается внушить ей, что у нее нет шансов, я чувствую такое отвращение, которое никогда ни к кому не испытывал.

Слышу, как ее отец прочищает горло.

- Ты знаешь, я не это имел ввиду. Я не говорю, что ты растрачиваешь себя на аудиокниги. Я лишь стараюсь донести, что тыспособна построить успешную карьеру в чем-то другом, раз уж играть ты больше не можешь. Аудиокниги низко оплачиваются. Как и Бродвей, собственно говоря.

Я не слышу, что она отвечает на это, потому что у меня перед глазами появляется красная пелена. Не могу поверить, что этот мужчина - отец, который вместо того чтобы защитить и помочь собственной дочери преодолеть тяжелые испытания, говорит ей такое. Может быть, он проявляет жестокость из лучших побуждений, но эта девушка достаточно натерпелась.

Разговор останавливается. Достаточно надолго, чтобы ее отец попросил наполнить стакан водой. Достаточно надолго, чтобы официант наполнил и мой стакан, и достаточно, чтобы я встал и пошел в туалет, в попытке успокоиться, а потом вернуться на свое место уже без желания придушить мужчину, сидящего за моей спиной.

- Из-за тебя мне хочется навсегда поставить крест на всех мужчинах, - говорит она.

Черт, из-за ее отца, мне самому хочется, чтобы она поставила крест на всех мужчинах. Если все мужчины действительно такие недалекие, как этот, то все женщины должны отречься от мужчин навсегда.

- Это не должно стать проблемой, - отвечает ее отец. - Насколько мне известно, ты сходила только на одно свидание, и то больше двух лет назад.

И в этот момент, все мое благоразумие вылетает в окно.Неужели он забыл, какой сегодня день? Неужели он не имеет чертова понятия, что его дочь пережила за последние два года?

Уверен, она провела отличный год восстановления, и благодаря секундному взгляду в ее глаза, я могу сказать, что у нее нет ни капли самоуверенности. И после этого, он напоминает ей о том, что у нее не было свидания после несчастного случая?

От злости у меня трясутся руки. Думаю, сейчас я даже злее, чем в ту ночь, когда поджег его машину.

- Да, папочка, - отвечает она с напряжением в голосе. - Я действительно не получаю такого же внимания от парней, какое привыкла получать раньше.

Я выскальзываю из своей кабинки, не в силах остановиться. Но будь я проклят, если позволю этой девушке провести еще хоть одну секунду без надлежащей поддержки.

Я сажусь рядом с ней:

- Извини, детка, опоздал, - говорю я, и обнимаю ее за плечи.

Кимберли напрягается под моей рукой, но я продолжаю. Прижимаюсь губами к ее виску, невольно вдыхая аромат ее цветочного шампуня.

- Чертовы калифорнийские пробки, - бормочу я.

Протягиваю руку ее отцу, и прежде чем представиться, жду, узнает ли он меня, раз он был знаком с моей матерью.

Через несколько лет после смерти отца, мама вернула себе девичью фамилию, так что он может и не знать, кто я. Надеюсь.

- Я Том. Том Каулитц. Парень вашей дочери.

В выражении его лица нет ни единого намека, на то что он узнал меня. Он понятия не имеет, кто я.

Ее отец пожимает мне руку и мне хочется притянуть его к себе и двинуть ему по зубам. Наверняка бы сделал это, если бы не почувствовал нарастающее напряжение рядом. Я откидываюсь на спинку и притягиваю ее к себе, шепча в ухо:

- Просто подыграй мне.

И в этот момент в ее голове словно загорается лампочка, потому что замешательство на лице Кимберли сменяется восторгом. Она с любовью улыбается мне и, прислонившись ближе, говорит:

- Не думала, что ты приедешь.

«Да» - хочу сказать я в ответ.

«Я тоже не думал, что буду сидеть здесь. Но поскольку, я не смогу сделать твою жизнь еще хуже в этот день, меньшее, что я могу, это попытаться сделать его чуточку лучше».