Принцесса выбирает дракона || 18+

🌟 ПОЖАЛУЙСТА, ПОСТАВЬТЕ ГОЛОС ЭТОЙ ЧАСТИ!🙏🏻🥹 Спасибо! ☺️❤️

— В-вера Леонидовна, я составил черновик д-договора д- доверительного управления, — Каганович с места при виде вошедшей Веры привстал, но тут же снова опустился в кресло. — Н-но... В-вера Леонидовна, я хотел бы к-кое что обсудить...

Вера приехала к нему сама. Вылетела, разъярённая, на больничное крыльцо, во все лёгкие вбирая глубоким глотком колючий воздух, и вприпрыжку скатилась по ступеням вниз, как будто ощущала за собой погоню. Юркнула в машину охраны, припарковавшуюся возле клиники, и не терпящим возражения голосом назвала адрес офиса Кагановича растерявшемуся пчёлкинскому амбалу на водительском месте.

Пока ехали по оживлённым московским дорогам, то и дело оглядывалась в заднее окно и кидала вороватые взгляды в продолговатое зеркальце на лобовом: всё высматривала, поехал ли за ней Пчёлкин или, на худой конец, кто- нибудь из его людей.

Никто за Верой не увязался — ни Пчёлкин, ни его все на одно лицо бритоголовые шкафы, — она от этого облегчённо выдохнула, отбрасывая со лба чуть взмокшую прядку.

Чего же ей это всё стóило... Собственные слова — гадкие, отвратительные — до сих пор звенели в ушах.

Возле особняка в центре, бледно-зелёного, точно выцветший на солнце малахит, отведённого под офис конторы Кагановича, она снова придирчиво осмотрелась, убеждаясь в своих выводах: никакого, что называется, хвоста.

Беспрепятственно скользнула внутрь, отворив тёмно-коричневую закруглённую сверху створку массивных дверей. Прошла мимо двух замерших по стойке смирно крепких мужиков по облицованному мраморным камнем холлу.

— К Кагановичу, — только бросила Вера, не сбавляя шаг, и охранник с коротким ёжиком светлых волос неразличимо бормотнул что-то в рацию.

Каганович её ждал — это видно было по его вынужденной позе — в просторном кабинете с выходящими на широкий городской проспект окнами, и Вера, сдержанно улыбнувшись одним губами в знак приветствия, аккуратно

затворила за собой дверь. Сидел он за широким столом тёмного дерева весь как на иголках: заламывал пухлые короткие пальчики, больше всего походившие на лоснящиеся от жира бледно-розовые сарделины, и суетно шевелил плечами вверх-вниз, будто тесный пиджак в тонкую белую полоску был ему напрочь не по размеру.

Вера мазнула по нему коротким, но испытывающим взглядом, усаживаясь в отведённое для клиентов гобеленовое кресло с витыми ручками — их тут стояло два друг напротив друга: и неудобных, и в интерьер не вписывающихся, зато до жути, надо полагать, дорогих, — и поднесла к глазам предусмотрительно выложенные на стол перед её приходом бумаги. Принялась изучать с выражением капризной требовательности и вскинула вопросительно бровь.

— Вы внесли только моё имя. — Она тихо хмыкнула, не размыкая губ. — Не помните, как моего мужа зовут?

Посмотрела на Кагановича вопрошающе: его лицо с надутыми, грозящими вот-вот лопнуть, щеками, вытянувшись, застыло от неясной растерянности.

— Это я и хотел обсудить, В-вера Леонидовна, — Каганович не переставал терзать собственные пальцы: ещё чуть-чуть — и сустав-шарнирчик выскочит, фаланга отвалится и скатится со стола на пол, да и сам Каганович рассыпется на части от мучившего его волнения. — Я не уверен, что стоит н-назначать управляющим в-вашего мужа. Я не д-думаю, что он станет д-действовать в ваших интересах.

Вера бесцельно пробежалась по ровным строчкам глазами и вернула на прежнее место бумаги, сложив на лакированной столешнице руки в замок поверх тонкой стопки листов. Отвечать Кагановичу не спешила, всем видом демонстрируя, что это она готова внимательно его слушать, раз уж из его же уст прозвучало такое вот серьёзное заявление. Каганович, нелепо разомкнув пухлые малиновые губы, понаблюдал за ней с тревогой и набрал в лёгкие побольше воздуха.

— Д-дело в т-том, что он з-знал о з-завещании. В-вернее, о т-том, что было д- два ва-варианта. — Каганович дробить стал едва ли не каждое несчастное слово: членораздельная речь давалась ему с видимым трудом. — П-первый б-был составлен в п-пользу г-господина П-пчёлкина и в вашу. В-второй — только в вашу. — Он вытянул непропорционально короткие руки перед собой на столе и замолчал, глядя на озабоченно нахмурившуюся Веру. — Он п-приходил к-ко мне незадолго д-до смерти Леонида Г-георгиевича. Хотел з-забрать в-второе за- завещание, чтобы силу имело т-только п-первое... Чтобы его я и озвучил. Хотел п-подкупить. И угрожал.

Вера сцепила на груди руки, тяжело вздохнув и с пристальным вниманием изучая блеснувшее испариной лицо Кагановича.

— Судя по всему, вы его... просьбу выполнить отказались? — вкрадчиво поинтересовалась она, вскинув бровь. Раз уж в конечном итоге завещанием, увидевшим свет, стало то, по которому единоличной и полноправной владелицей всего имущества стала всё-таки Вера, то значит, в какой-то момент удача от Пчёлкина отвернулась: интересно бы узнать причину.

— Не совсем, — неопределённо качнул головой Каганович, отрицая её предположение. — Г-господин П-пчёлкин не тот человек, к-которому можно т- так п-просто отказать. Д-думаю, вы имеете п-представление о методах его... уговоров. Я отдал ему в-второе завещание, и он б-был уверен, что п-получит после с-смерти Леонида Г-георгиевича п-полагающееся имущество. Но в-ваш отец, Вера Леонидовна, в-второе завещание составил ещё в б-больнице, и по за- закону у лица, за-заверявшего п-подлинность в-волеизъявления, хранилась к- копия д-документа. Мне н-ничего не сто́ило её за-забрать.

— Вы имеете в виду замглавврача клиники? — осторожно уточнила Вера, закусив губу.

Каганович в ответ медленно кивнул. Вера, побарабанив ногтями по лакированной столешнице, нахмурилась в напряжённых раздумьях.

Выходит, он говорил о том самом заместителе главного врача Центральной клинической, которого пытался найти Пчёлкин — тогда, на даче, он сказал Вере, что завещание подписано этим замом, они потому и поехали ведь в клинику, — но найти, по его же собственным словам, не мог. Зам пропал — но стал бы Пчёлкин его разыскивать, если бы имел отношение к исчезновению?

— И вы не испугались, что ваш обман разозлит моего мужа? — спросила она с сомнением. — Если вы сами, как выразились, в курсе его методов.

Каганович принялся мять край кожаного переплёта закрытого ежедневника, лежавшего возле его правой руки. Сам тёр, трепал, царапал короткими ногтями жёсткое ребро обложки, но на Веру старался глядеть уверенно.

— М-мне есть у кого п-просить защиты, В-вера Леонидовна, — пояснил он. — Я н-не испугался его, а л-лишь хотел усыпить б-бдительность.

— Вы рассказали об этом моему отцу?

Он нерешительно помотал кучерявой головой.

— Н-не успел, — ответил как будто виновато. — Н-но я до-довёл эти с- сведения до в-ведома милиции... к-когда узнал о п-покушении на в-вас.

— Почему же вы не сделали этого раньше, Борис Абрамович? — Вера осуждающе свела рот в тонкую нить. — Почему не рассказали мне?

— В-вы, к-кажется, нашли с ним общий язык, В-вера Леонидовна, — ответил Каганович со сквозящим в голосе сомнением. — Я д-думал, что раз т-так... не с- стоит начинать в-войну. В-воля вашего отца б-была выполнена, а это... — он неуверенно пожал одним плечом. — Это в-всё, что от меня т-требовалось. Но раз р-речь идёт о в-вашей жизни... П-после этого я решил, что д-должен рассказать обо всём вам. И п-предостеречь... — Каганович стрельнул взглядом на договор с прочерком вместо имени Пчёлкина. — Я мог бы п-порекомендовать вам д-другие кандидатуры на место д-доверительного управляющего, если в-вы уверены, что сами не сможете распоряжаться имуществом. П-поэтому и не внёс в черновики ничьё имя, к-кроме вашего.

Нижняя губа у неё угрюмо поджалась; уголки рта устремились острыми краями вниз.

— С ваших слов выходит, что он действительно хотел присвоить себе наследство... А это значит, и покушение мог устроить... — Она слова тянула тихо, как будто себе под нос; а в голосе ясно сквозили недоверчивые нотки: только кому вот не доверяла — ещё разбери. Вера замолкла на минуту, задумчиво уставившись в окно, и спросила как будто бы у кого-то по ту сторону стекла: — Почему же его тогда всё ещё не арестовали?

— П-понятия не имею, — пожал плечами Каганович. — Это в-вопрос к органам.

Ведь Климов — она сама убедилась — чуть с цепи, как сторожевой пёс, не рвался, чтобы Пчёлкина прижать. Она безотчётно скользнула подушечками пальцев по горлу: даже тот инцидент под дверьми палаты отца раскопать умудрился.

Хорошо, что так вышло, что само всплыло, так сейчас ей подумалось. Вере тогда больше веры будет — такая вот ирония. Игра слов.

Она молча посмотрела в его неровного цвета лицо с алевшими пятнами болезненных сосудистых соцветий, и как будто замялась, решаясь: сказать или не сказать. Наконец, шумно втянула ртом воздух, точно готовилась разразиться длинной тирадой.

— Я охотно вам верю, Борис Абрамович, — начала затихающим точно от слабости голосом. — Я и сама хотела попросить вас не вносить его имя в договор, и если у вас есть подходящие кандидатуры... Я была бы рада вашей помощи в этом вопросе. Но что касается моего мужа... — Вера выкручивала пальцы, сомкнув пересохшие губы в упрямую нить. — Я хочу дать против него показания. Наверное, перед этим мне стóит... посоветоваться с юристом.

Каганович неловким движением пригладил завитки тёмных жёстких волос.

Делу это не помогло: пряди только, напружинившись, подпрыгнули и снова устремились витым штопором в потолок. Но зато втянутая до этого в плечи шея Кагановича, расслабленно выпрямившись, показалась над жёстким воротом рубашки.

— Вам есть, что рассказать, Вера Леонидовна? — спросил он с осторожным любопытством, помяв толстую дужку старомодных очков.

Вера нерешительно замялась, опустив ладонь на грудь. Ощутила, как сердце под пальцами забилось быстрее.

— Кажется, к нему приходил Макс... Макс Карельский, это его подозревают... я подозреваю, по крайней мере, в убийстве. Его должна искать милиция, — невнятно промямлила она, с отрешённым взглядом погружаясь в свои мысли. — И он был у нас дома. Они с Пчёлкиным разговаривали в кабинете. Я не знаю, о чём, но... Я должна рассказать об этом милиции. И в свете ваших слов... — Вера прервалась, настороженно посмотрев на сосредоточенно слушающего её Кагановича. — Мне больше не к кому пойти: моего адвоката нанял сам Пчёлкин, если я сама попробую найти другого... На это, как минимум, нужны деньги, а он контролирует все мои средства и точно узнает обо всём. И я не знаю, что он может тогда сделать... Я боюсь его, Борис Абрамович, и не представляю, у кого просить помощи. Без подозрений я могу прийти только к вам, потому что Пчёлкин считает, что я просто хочу посоветоваться насчёт управления «СтройИнвестом». Но... вы понимаете, мне нужно, чтобы всё получилось наверняка, — чётко выделила она последнее слово. — Если они ничего ему не сделали после вашего заявления, то и после моих показаний могут бездействовать. И тогда мне... тогда я не знаю, чего ждать. Мне нужна консультация с юристом, чтобы... Я хочу, чтобы его арестовали, понимаете?

Чтобы точно арестовали, — севшим голосом уточнила Вера, когда Каганович наклонился, чтобы достать из ящика стола едва початую бутылку «Мартеля».

Два пузатых бокала опустились с глухим звоном на стол, но Вера отрицательно помотала головой, отказываясь от предложенного напитка.

— Я не адвокат, В-вера Леонидовна, — Каганович сочувственно посмотрел Вере в глаза и плеснул себе на два пальца коньяка. — П-представлять ваши интересы в ходе следствия и в суде я не уполномочен, к с-сожалению. Да и уголовное п-право тоже не моя специализация... Но могу п-помочь вам связаться с хорошим адвокатом и решить в-вопрос оплаты п-постфактум. Но п-прежде... — Каганович стянул с носа очки, бесшумно пошевелив губами. Заикание его как-то само собой смягчилось, перестав так явно резать слух. — Я д-должен вас предупредить, Вера Леонидовна, что д-дача ложных п-показаний — уголовно наказуема. Однако... — он одним глотком осушил бокал наполовину, с громким стуком вернув его на стол. — Однако я п-понимаю сложность вашего п- положения.

Каганович опёрся спиной на отклонившееся назад кресло, потрогав маленький подбородок. Напряжённо о чём-то размышлял: между кустистыми бровями залегли морщины. Вера тем временем не спускала с него глаз, затаив дыхание, и ждала, казалось, от него какого-то вердикта, спасительного решения. Мяла в подрагивающих пальцах тонкую полоску кожаного ремешка сумки и только про себя, как мантру, повторяла: «Лишь бы получилось».

Его слова, которые должны были стать для Веры предостережением или, может быть, запретом — советом не идти против буквы закона, на худой конец — звучали не больше, чем пустой проформой, докучливой памяткой: не хочешь — не читай, твоё дело. И это её радовало; недюжинных усилий даже сто́ило не возликовать в открытую.

Каганович подтолкнул кончиками пальцев бумаги в сторону Веры.

— Возьмите д-договор с собой. П-покажите мужу, чтобы не возникло лишних п-подозрений, — дурацкие очки снова оказались у него на носу, и Каганович склонился корпусом над столом. — Ждите моего звонка, В-вера Леонидовна.

Вера, нахмурившись, быстро спрятала в сумке договор: и правда, если показать его Пчёлкину — и сделать вид докучи, что она хочет и его мнение услышать, — то можно усыпить его бдительность на какое-то время, а это будет совсем не лишним.

Из кабинета она вышла в смешанных чувствах: получилось или нет, не знала.

Не понимала: слишком сложно было сказать по насупившемуся то ли от неожиданности, а то ли от напряжённых размышлений Кагановичу, какой эффект возымели на него Верины слова.

Оставалось только ждать его звонка — вновь связаться с нею он обещался в ближайшее время, вечером или завтра днём — и надеяться, что всё вышло точно так, как она рассчитывала.

Ни слабость, ни липучая сонливость не покидали; только не было времени и возможности им поддаваться. Нужно было теперь ехать к Лизе — Вера ещё раз про себя поблагодарила судьбу за вырванную почти зубами из рук у Пчёлкина кроху свободы, — а у Лизы дожидаться Женю.

Всем телом навалившись на тяжёлую дверь, Вера ощутила на щеке дуновение тонкой струйки ветерка из узкого просвета поддавшейся толчку створки. Но дверь внезапно резко подалась назад, и Вера, привалившаяся к ней плечом, едва кубарем не вылетела на улицу. От падения её удержала из ниоткуда обнаружившаяся пахнущая терпким парфюмом преграда: крепкое мужское плечо в шерстяном пальто.

Она рассеянно подняла голову, и перед глазами возникло искажённое лёгким недовольством и смутно знакомое лицо: суровый разлёт густых русых бровей и колкий взгляд под ними, а губы, и без того тонкие, совсем, казалось, исчезли — так плотно он их сжал. Серые глаза на Верином встревоженном лице задержались дольше положенного: на дне тусклых радужек мелькнуло раздражённое узнавание. Рот-ниточка с шипением чертыхнулся.

Вера, замерев оторопело на тротуаре, только и смогла, что бормотнуть одними губами то ли нечленораздельное извинение, то ли благодарность, когда блондин, которого она видела в последний раз в вип-ложе «Метелицы», уже успел прошнырнуть в холл особняка, резким движением отодвинув Веру в сторону.

Она постояла так ещё с минуту, точно прислушиваясь к собственному размеренному дыханию, и перед внутренним взором с утраченной за течением времени чёткостью вставала картина с приглушённым светом уютной приватной ложи, кожаные низкие диваны, два человека в тёмных свитерах — лица одного не помнила совсем, а вот черты второго, только что представшего перед Верой собственной персоной, виделись куда отчётливей и резче — и ещё выпавший из её рук диктофон, виновник всех тех бед, что комом после злополучного вечера безжалостно катились на Веру как по отвесной скале.

Случаются моменты неожиданного, но оттого ещё ярче ощущаемого прозрения, когда в недрах памяти нащупываешь вдруг крошечную, но критически важную деталь; краеугольную частицу, без которой никак не складывается общая композиция. А только удастся её обнаружить и — щ-щёлк, приходит в движение проворный механизм внутри черепной коробки, и электрический разряд мозг шибает прямо изнутри.

Она-то, эта вот деталь, Вере сейчас, кажется, и подвернулась под руку: тот раскрутивший маховик покатившихся под откос событий элемент.

Да, с диктофона, упавшего на мягкий ковёр скрытой от посторонних глаз вип-ложи «Метелицы», всё и началось.

Блондин этот её узнал сегодня — и тогда тоже узнал.

Выведать Жене за короткий срок — а прошли почти полные сутки — многого не удалось, но Вере хватило и тех обрывков информации, с которыми он вновь появился на пороге Лизиной квартиры.

По большому счёту, он всего и успел, что в архиве дело её мамы запросить.

— Там и изучать-то нечего, — бросил он с досадой. — Папочка тоненькая. Но есть зато кое-что подозрительное: ни одного снимка с места преступления.

Только протоколы с осмотрами: так, мол, и так, нашли там-то, причина смерти такая-то... Всё как ты рассказывала. Да написать можно что угодно, сама понимаешь. А снимков нет.

— Должны быть? — поинтересовалась Лиза, деловито закидывая ногу на ногу. Она сидела прямо на краю собственного рабочего стола, и по лицу было видно: Жениным выводам внимала особенно чутко.

Женя задорно хохотнул, складывая на затылке руки и широко разводя в стороны локти.

— А то, — отозвался он. — Целая фотосессия во всех ракурсах. — Вера, стоявшая возле окна, от этих Жениных слов чуть вздрогнула сведёнными плечами и повернулась к ним обоим спиной, принявшись следить за трущимися возле Лизиного подъезда охранниками.

Сама она, казалось, и не здесь находилась, не в этой комнате, а витала где- то в своих тяжёлых раздумьях, зажимая между зубами и без того искусанную губу.

— И где они? — не оборачиваясь, отрешённо спросила у Жени.

— Потерялись, — беззаботно протянул он и усмехнулся. — У нас в архивах вообще в последнее время что ни какое-нибудь резонансное дело — так то улики потеряются, то материалы, а то вообще — труп найти не могут. Только это обычно одно всегда значит, — он помолчал пару секунд, и Вера оглянулась на него через плечо, поймав отяжелевший серый взгляд. — Что кому-то нужно было что-то спрятать.

Вера развернулась лицом к нему, упираясь бёдрами в выпирающий край холодного подоконника. В этой истории все постоянно что-то прятали: шагу не сделаешь, не услышав звонкого бряцанья костей в шкафах. Мотивы прятали, свои истинные обличья, правду — всё-всё закапывали поглубже, лишь бы свет эти тайны не увидели.

Вере и самой было что скрывать. Не бог весть какие секреты, конечно, но приходилось. Только прятать самой — одна беда; а вот в окружающих постоянно подвох искать — совсем другое дело. До зубного скрежета утомительное. Вот что она поняла сейчас, стоя посреди Лизиной квартиры на юго-западе родной столицы и сосредоточенно вглядываясь в Женино возбуждённое лицо.

Поняла, что всю жизнь в отце нужно было угадывать его намерения, а теперь — в Пчёлкине; и с отцом, конечно, было куда легче: он только всегда хотел, чтобы Вера соответствовала его ожиданиям, а ей всего и оставалось, что просчитывать на несколько шагов вперёд его возможные реакции — простые и предсказуемые, по большому счёту: со знаком «плюс» и знаком «минус», — и если что-то сулило вылиться ей в конечном итоге отцовским недовольством, то оставалось прикладывать все усилия, чтобы тот оставался в неведении. И казалось, этого достаточно, чтобы жизнь для Веры шла своим чередом без ненужных потрясений, а куда она идёт и зачем она идёт, что на самом деле за общая картинка складывается в представлениях отца о её, Верином, будущем — это всё она выносила за скобки, не принимала в расчёт, не задумывалась. Вроде как банальным это всё казалось. Ну, какие сюрпризы её могут ждать?

Отец-то не любил сюрпризов.

А вот как оно выходило: не так уж и банальна мизансцена, им выстроенная. Взять хоть как гром среди ясного неба возникшего спецслужбиста с паспортом — не паспортом, а билетом в один конец, — которого сам отец и выписал. Только гадать оставалось, когда и ради какой конечной цели: увезти заграницу?

Спрятать? Переждать? К чему тогда чехарда с браком этим злосчастным? Мог, в таком случае, в Штатах ей и дать остаться; но ведь нужно же было по какой-то причине Вере вернуться и здесь, в России, выйти замуж. И не за кого-нибудь, а за Пчёлкина.

Именно за него.

Так получалось, что вся композиция этого абстрактного nature morte строилась на смерти мамы. Что-то отец про это знал, точно знал. И Вера вот теперь тоже знала — только, наверное, чуть меньше, чем он. Ну да ничего, она это по мере сил исправит.

Исправит и...

Снова заговорил Женя:

— В общем, — оторвал он Веру от размышлений, — вывод тут какой: отсутствие информации — тоже информация. Иногда даже куда более значительная, чем её наличие. Так вот: ваш покорный слуга не далее, чем сегодня утром, уже успел поболтать с фигурировавшим в деле опером — он на осмотр трупа выезжал. Человечек сговорчивый, я с ним уже дела имел.

Слушайте, чем он со мной поделился: дельце-то в архиве, и правда, липа. Он тогда только-только в органы пришёл. Говорит, первый настоящий труп на заре карьеры. Хорошо запомнил. Огнестрел там был. Место то же, где других жертв нашли, да только совсем не почерк этого твоего маньяка, — Женя укоризненно помотал головой. — Тот душил, а не стрелял. Только вот потом протоколы все переписали, и молчать на высшем уровне велели. Ну, он не стал, конечно, выпендриваться — молодой был, зелёный, на рожон не полезешь — из органов только так бы и попёрли. Приказ выполнил. Ну а настоящие материалы...

Женя замолк, многозначительно уставившись на замершую в ожидании Веру.

— А настоящие тю-тю, канули в лету. Только он копии тогда снял, — Женя довольно щёлкнул пальцами. — Ему заплатили. Так что где-то, выходит, есть эти материалы. Ждут своего часа.

Вера провела задумчиво пальцем по сухой коже губ.

— Кто заплатил? — спросила без особого в голосе энтузиазма: ответ — может, и не верный, но лежавший на поверхности — сам собой напрашивался.

Женя только шумно вздохнул, обведя потолок глазами.

— Надо думать, что вряд ли тот, кто до этого хотел от настоящих материалов избавиться, — протянул он задумчиво. — Кому нужна была правда о смерти твоей матери? Кто располагал, надо думать, приличными средствами?

Она медленно опустила подбородок, вперившись немигающим взглядом в его прищуренные глаза.

— Тут и думать нечего, — тихо произнёс Женя, склонив голову набок и едва заметно поведя плечом.

Молча слушавшая их Лиза вдруг громко фыркнула, соскочив со стола, и с претензией скрестила на груди руки, до локтя оголённые под широким рукавом шёлкового халатика: у Веры едва в глазах не рябило от вязи крупных ярких цветов на ткани.

— Так кто? — переводя вопросительный взгляд с Веры на Женю, звенящим от раздражения тоном спросила она. — Я одна, что ли, не понимаю?

Вера сделала несколько шагов вглубь комнаты, понурив голову и вглядываясь в причудливый узор бухарского ковра под босыми ногами. Если её догадка верна — а не даром и Женя пришёл к тому же заключению, — то что-то она упускает предельно важное. Снова не выходит целостной картинки.

— Если это был отец, — Вера озвучила повисшую в тишине мысль, их обоих с Женей посетившую, — то он, выходит, всё знал с самого начала. Знал, что с ней случилось и... доказательства нашёл?

— Не вижу, кому ещё это могло быть нужно, — Женя почесал щёку, отвернувшись в сторону. — Может, за это его и... Вдруг он хотел пустить информацию в ход?

— Почему сразу так и не поступил? — прервала его Вера. — Раз у него был компромат. По горячим следам...

— Чёрт его знает, — махнул рукой Женя. — Я уж не в курсе, какие там у твоих родителей отношения были... Только вот думаю, закусись он тогда с ментовской верхушкой, ты бы и без отца осталась. Если бы осталась... — он осёкся, хмуро посмотрев на замершую в центре комнаты Веру. Он, задумчиво побродив глазами по комнате, встал, подойдя к шкафу-стенке с книжной секцией за стеклянными дверцами. Распахнул створку и ласково пробежался пальцами по однотонно-коричневому ряду корешков с золотистыми тиснениями фамилий, выхватив и распахнув на середине толстый том Дюма. — Как там было? «Кто упивается мщением, рискует испить из горькой чаши». Слишком твой папаша был рациональным, чтобы объявлять вендетту с непременно трагическим для себя исходом. Не ровён час, оказался бы в местах не столь отдалённых. По крайней мере, — он с шумом захлопнул книжку и посмотрел на Веру в упор, — такие у меня соображения.

— Ну и дела, — разрезал повисшую плотной кисеёй тишину Лизин высокий голос. Она, опустившись на стул, снизу вверх посмотрела на Веру, сморщив фарфоровый лоб. — Получается, у твоего отца были эти копии, и их, значит, в теории даже можно найти?

Женя мазнул по ней маслянистым взглядом, дёрнув уголком рта в короткой одобрительной улыбке. Глаза его, как успела заметить Вера, на Лизе — и её бесстыдно оголённых коленях — задержались чуть дольше положенного, и чуть внимательней нужного был интерес, пляшущий на дне прозрачно-серых радужек.

— В теории, — утвердительно кивнул он, наконец, оторвав от Лизы взгляд.

— Значит, нужно искать, — в голубых Лизиных глазах-блюдцах — ресницы у неё распахнулись широко, нетерпеливо дрогнув — загорелся живой огонёк любопытства. — Нужно в доме посмотреть. Сейф, там... сейф у вас есть?.. Код ты знаешь? — обратилась она к Вере, вскочив на ноги и принявшись измерять комнату суетливыми шагами, озабоченно потирая подбородок.

Вера этому её оживлению не поддалась. Только едва заметно кивнула, тихо угукнув в ответ. И где сейф был — знала, и код ей был известен; только вот теперь другая мысль покоя не давала: если и были спрятаны эти копии где-то у отца, то знал ли о них Пчёлкин? Нашёл ли?

Быть может, перепрятал или... Или теперь мог использовать, чтобы защитить себя?

— В кабинете я посмотрю, — Вера сделала над собой усилие, чтобы отвлечься от снова уносящих её слишком далеко от разговора раздумий.

Мысль о Пчёлкине, пусть и справедливо, и к месту возникшая, всё равно уводила её в русло совершенно иных рассуждений: куда более тягостных, чем холодный анализ давно минувших событий прошлого. Отдающихся острой колючей болью в сжимающемся сердце.

Думать о прошлом, тем более, не о своём, несравнимо легче, чем представлять будущее. И точно легче, чем выбирать из вариантов — один другого не проще и не лучше: паршивые все, куда ни глянь. Как оно там обернётся, что случится, прими Вера одно из возможных решений, этого ведь не предугадаешь, не вычислишь. Зато уже случившееся разбирать по кирпичикам можно до посинения: и так повернёшь, и эдак, и никому от этого вреда не будет. Правда, и польза — тоже сомнительная.

Вера правду выяснит, только эта самая правда ей сейчас ничем не поможет.

Сублимация всё только какая-то. Оттягивание неизбежного.

— Вер, — позвал её Женя, подаваясь вперёд корпусом и упираясь локтями в колени. — Материальчик-то хороший получается. Понимаешь? Громкий... для первой полосы.

Она посмотрела на него тяжёлым взглядом, беззвучно пошевелив губами.

— Хороший, — повторила бездумно, кивнув головой.

Лиза вдруг, хищно улыбнувшись, опустилась на диван возле Жени и, заговорщицки глянув на него, хитро пропела:

— Слышала, у вас в редакции освободилось место для практиканта, — она закрутила светлый локон на пальце. — А я сегодня с утра, не поверите, обнаружила в себе феноменальные детективные способности. Нужны вам молодые таланты?

🌟 ПОЖАЛУЙСТА, ПОСТАВЬТЕ ГОЛОС ЭТОЙ ЧАСТИ!🙏🏻🥹 Спасибо! ☺️❤️