Принцесса выбирает дракона || 18+

🌟 ПОЖАЛУЙСТА, ПОСТАВЬТЕ ГОЛОС ЭТОЙ ЧАСТИ!🙏🏻🥹 Спасибо! ☺️❤️

В тёмное ещё декабрьское утро Вера вынырнула из Лизиного подъезда, когда большая стрелка часов едва-едва прикоснулась острым кончиком к цифре восемь. Пчёлкин, однако, уже ждал у припаркованной возле бордюра машины, облокотившись на бликующий в свете уличных фонарей металл крыши.

Он глубоко затянулся, когда заметил скользнувшую из-за тяжёлой двери Веру, и щелчком пальцев отбросил недокуренный бычок на землю. Обошёл хищно сощуривший передние фары бампер и, обведя внимательным взглядом Верино лицо, ласково улыбнулся.

— Глаза чего красные? — стянув с руки кожаную перчатку, он провёл тёплой подушечкой большого пальца по её щеке, и Вера чуть съёжилась от утреннего мороза, отвернувшись лицом в сторону и выпутываясь из его лёгкого обхвата.

— К экзаменам всю ночь готовились, — буркнула она коротко, потянувшись к дверной ручке, но Пчёлкин, перехватив её запястье, надавил скользнувшей на спину ладонью между лопаток, прижимая Веру к лацканам своего чёрного пальто.

Она напряжённо выдохнула, ощутив, как мигом одеревенели от крепкого объятия мышцы всего тела. Вера конвульсивно сглотнула, просовываю между ними свою руку и упираясь ею ему в грудь — чтобы Пчёлкину не удалось стиснуть её ещё крепче.

— Как ты? — внимательно вцепившись в её лицо глазами, тихо выдохнул Пчёлкин.

Вера, устало вздохнув и закатив глаза, неопределённо покачала головой, вперив в него полный безнадёги взгляд.

— Поехали уже, — выдавила она вместо ответа и опустила голову, чтобы не видеть его сосредоточенного лица — или чтобы он перестал так напряжённо всматриваться в её.

Пчёлкин хмыкнул, отпуская Веру из объятий, и распахнул, наконец, дверцу салона, глядя куда-то поверх юркнувшей внутрь Веры.

Москва за тонированным окном, скрадывавшим и без того блёклые утренние краски, просыпалась: сонно встрепенувшись, разгоняла по автомобильным артериям струящиеся сплошным потоком всполохи фар. Вера, привалившись лбом к стеклу, только и делала, что всю дорогу наблюдала за бегущими мимо домами и людьми — всё пыталась понять: кто кого обгонял?

Пчёлкин рядом ничего не говорил, даже трубка его молчала; может, все, кто мог ему названивать, ещё спали. Вера и рада была бы, повисни он по своему обыкновению на телефоне: так гнетущая тишина в салоне не травила бы свинцовой взвесью воздух.

Но Пчёлкин молчал. А казалось, хотел что-то сказать — дёргал иногда губами так нервно, будто невысказанные слова изнутри током бились. Больно, должно быть, раз его лицо кривилось от этого мучительным терзанием.

Вера молчала тоже, но и говорить ничего не хотела, потому что нечего было ему сказать. Намерения Пчёлкина она считала ещё утром, чётко считала, доходчиво. Говори не говори — а без толку всё: она ведь так без малого двадцать лет прожила, с таким же точно человеком, которому каждое Верино слово — что крепкая зелёная горошина, упруго отскочившая от глухой каменной стены: сколько раз ни кидай — всегда обратно прыгнет, а стена всё на том же месте и останется.

Всё вокруг происходившее было донельзя унизительным. Высокое гинекологическое кресло, широко расставленные подколенники которого как будто вцепились разинутыми пастями в Верины ноги и не позволили закрыться от пристального под толстыми линзами очков взгляда врачихи, высокой женщины с длинным лицом и так оттопыренной нижней губой, будто она постоянно находилась в дурном настроении.

Вера только с силой зажмурилась, сцепив зубы и не давая втянутому в лёгкие воздуху выскользнуть наружу, когда чужая рука в противной латексной перчатке беспардонно шарила внутри неё; и перед сомкнутыми почти до боли веками почему-то всплывало опять в мрачных тонах отражение её собственного, Вериного, лица на фоне пахнущей химозным лимоном полутьмы прихожей.

Прихожей не её дома — того, в который она бы больше ни за что на свете не вернулась, из которого выбежала перевернувшей всю её жизнь ночью. И по плечу снова скользило мужское чуть хриплое сбивчивое дыхание, а нагревшаяся от тепла кожи скользкая обивка подколенников чудилась не дающими вывернуться ладонями, вцепившимися в Верино тело до того крепко, что никаких сил бы не хватило даже едва трепыхнуться.

Пчёлкин остался где-то за дверью, но его присутствие Вера всё равно ощущала так явно и так навязчиво, что хотелось забиться в угол бездушно- кафельного медицинского кабинета, отгородившись от остального мира белой пластиковой ширмой.

Когда одногубая врачиха, вытянувшись в довольной улыбке, повернула к Вере пузатый монитор и ткнула палец в расплывчатое сероватое пятнышко посреди круга чёрной мглы, Вера только перевела вопросительно нахмуренный взгляд с экрана на светившуюся неуместной радостью женщину.

— Сердцебиение уже есть, — протянула она ласково, и Вера услышала глухую пульсацию собственной крови в ушах.

Она вернула к экрану глаза, как будто бы снова попытавшись разглядеть в месте, куда указывала врачиха, что-то внятное — сама не понимала, что должна была там увидеть; но оно, это что-то, было не в мониторе, а внутри неё: холодящий кожу гель под порхавшим датчиком УЗИ был материальным тому подтверждением. На секунду почудилось неясное трепыхание прямо под уверенно сжимавшей аппарат женской рукой; и Вера, судорожно сглотнув, откинула голову на жесткий подголовник кушетки, ощутив прилившую к уголкам глаз тёплую влагу. Она едва слышно всхлипнула, отворачиваясь и пряча от радостной врачихи лицо.

— Ну-ну, — сбивчиво пробормотала она, протянув Вере шершавые бумажные салфетки и откладывая в сторону датчик. — Всё замечательно, плод развивается хорошо, всё в пределах нормы. Патологий я не вижу, осталось только анализов дождаться, — она заботливо вытерла размазанную по коже беззащитно обнажённого живота прозрачную жижу. — Но я вам как опытный специалист говорю: всё у вас хорошо. Родите здоровенького малыша, не переживайте. Вы только улыбайтесь почаще, он же мамино настроение уже чувствует.

Вера мелко дрожащими пальцами прижала край салфетки к векам, присев на кушетке с подтянутыми к себе согнутыми в коленях ногами, и заслонила холодной ладонью лоб. Закусила до боли иссохшую нижнюю губу, чтобы предательский всхлип не сорвался снова, но горло отчего-то затопила тягучая горячая лава, мешавшая расправить в глубоком вдохе сжавшиеся лёгкие.

Врачиха, чуть отъехав назад на колёсиках офисного стула, нерешительно поднялась и, подхватив выехавший из принтера снимок, приложила его к взятым со стола записям — их она, высыпав на Веру ворох вопросов, сделала до этого.

— Если вам нужно время, то чуть позже медсестра проводит вас в кабинет к завотделением, — прижав локтем к боку бумажки, участливо произнесла она. — Там Роберт Моисеевич проконсультирует вас с мужем по дальнейшим шагам.

Вера нервно улыбнулась, кивнув, и опустила ноги на пол, съезжая с кушетки.

— Не нужно, — пробормотала она тихо. — Я сразу с вами пойду.

В узко вытянутое помещение со светло-жёлтыми стенами Вера, обхватив плечи ладонями, вплыла тенью за уверенно шагающей врачихой. Та, опустив кипу бумаг перед сухопарым главврачом, вежливо улыбнулась развалившемуся в кресле возле стола Пчёлкину.

Вера опустилась на сиденье напротив него, скосив взгляд к светло- коричневой поверхности столешницы и качнув шарик Ньютона, без интереса наблюдая, как пятая по счёту сфера с противоположного конца, сверкнув холодной зеркальной поверхностью, дёрнулась в сторону, откликнувшись на посланный тёплым пальцем импульс.

Врачиха тем временем до тошноты любезным голосом щебетала что-то про нормальное течение беременности, подсунув вслушивавшемуся в её слова Пчёлкину чёрный с серыми разводами снимок Вериных внутренностей. Пчёлкин, вопросительно сощурившись, глядя на снимок, покосился на врачиху, и та снова ткнула пальцем в пятно — то же самое, что показывала Вере совсем недавно; но Пчёлкин, в отличие от Веры, едва заметно, но спокойно улыбнулся, бросив украдкой мимолётный взгляд на Веру.

— До какой недели можно сделать аборт? — равнодушно прервала Вера распинающуюся женщину. Врачиха осеклась, тихо кашлянув и смущённо взглянув на главврача, сидевшего во главе стола. Тот ей коротко кивнул, встретившись твёрдым взглядом с Вериными глазами.

— До двенадцатой, — сухо ответил он, воровато взглянув на помрачневшего напротив Веры Пчёлкина. — Время пока есть.

— Что для этого нужно? — бесстрастно спросила Вера, уставившись на замершую за спиной главврача женщину.

— Роберт Моисеевич, — протянул Пчёлкин, сдержанно улыбнувшись. — Оставьте нас.

Вера невесело ухмыльнулась, скривившись, и проводила глазами две спины в белых халатах, скрывшиеся в коридоре за дверью. Пчёлкин, откинувшись на кресле, задумчиво потёр ладонью подбородок.

Вера скрестила на груди руки, молча впервшись в его лицо прямым испытывающим взглядом.

— Ну и? — спросила холодно, глядя, как Пчёлкин, подцепив глянцевый снимок за острый край, прошёлся по нему прищуренными глазами.

— Ну и, — эхом отозвался он, оттолкнув бликующий под лампами прямоугольник и вернувшись к ней взглядом. — Ну и где ты собралась делать аборт?

Он криво вздёрнул край губ, с вопросительной насмешкой приподняв бровь.

Вера обвела оценивающим взглядом кабинет и пожала плечами.

— Здесь разве плохо? — протянула она невозмутимо.

— Здесь тебе ничего делать не будут, — он ответил ухмылкой — такой же ледяной, как и налившиеся свинцом серо-голубые радужки.

— Не вопрос, — Вера снова поддёрнула пальцем висящий на металлической перекладинке тяжёлый шарик, своей безжизненностью так напоминавший сейчас глаза её собственного мужа. — В Москве полно клиник. Пусть хоть в бесплатной выскребают, — она сжала в тонкую нить искусанные губы.

Ею самой сказанная фраза как будто не только передёрнувшегося в болезненной гримасе Пчёлкина хлестнула по лицу упругой плетью, но и ей, Вере, всадила резкий удар куда-то под дых; от этого даже лёгкие, конвульсивно сжавшиеся, свело короткой мелкой дрожью.

Вера упрямым взглядом вонзилась Пчёлкину в плечо, сцепляя в кулаки ладони на тесно прижатых друг к другу коленях.

— Тебе нигде не сделают аборт, Вера, — побарабанив пальцами по столу, наконец, ответил Пчёлкин отрешённо, цыкнув языком. — Хоть в Москве, хоть во Владивостоке.

От его тона, кажется, сжалось внутри, оцепенев, даже похожее на пятно существо внутри — что уж говорить о съёжившемся Верином сердце. Она зажала ладонью рот, сипло втягивая воздух и глядя на Пчёлкина пропитанным отчаянием взглядом.

— Ты понимаешь, что ты творишь? — глухо выплюнула, не отнимая от лица похолодевших пальцев. — Ты себя кем возомнил? Господом Богом?

— Я понимаю, что ты сейчас не в состоянии принимать таких решений, — бесстрастно ответил он, и ставший ниже обычного голос прозвенел стальными нотами. — И решать, в конце концов, не тебе одной.

— Зато ты горазд решать сразу за всех, — отозвалась она также холодно, всматриваясь в Пчёлкина немигающим взглядом. — Лавры моего отца покоя не дают? Так он херово кончил, Пчёлкин, — прошипела, склоняясь корпусом к нему, и вцепилась пальцами в ткань джинсов на коленях. — То, что я осталась без отца в двадцать два года, а не в два — так это повезло просто. Тебя завтра пристрелят, как собаку, и что? Ты об этом не подумал? Так вот ты и за него решить хочешь, да? — Вера кинула острый взгляд на отложенный Пчёлкиным снимок УЗИ.

Он, мотнув в сторону подбородком, опустил голову, и тяжёлый взгляд исподлобья сверкнул недоброй искрой.

— Ну, вот видишь, — Пчёлкин гадко ухмыльнулся. — За ребёнка уже переживаешь, — протянул с напускным весельем и тут же посерьёзнел. — Или за меня?

Вера смяла лицо ладонью, отвернувшись к двери и замолчав. Повисшая в кабинете тишина отдавалась в ушах глухим уханьем пульсирующих сосудов. Уперевшись губами в костяшки сжатых в кулак пальцев, она обречённо смежила веки, и между бровей пролегла глубокая складка.

— Нет, правда, Пчёлкин, — выдохнула она негромко. — Ты понимаешь, что ты сейчас делаешь?

Он, встав с кресла, сделал несколько шагов в сторону Веры и опустился перед ней на корточки, накрыв своей ладонью её вцепившиеся в ткань джинсов пальцы.

— Я прошу не пороть сейчас горячку. Хорошо? Не делать того, чего потом не исправишь, — произнёс он потеплевшим вдруг голосом, оглаживая подушечкой мизинца тонкий ободок обручального кольца на Вериной руке. — Ты испугалась, и всё. Но так же тоже нельзя, это ж... — Пчёлкин затих, качнув головой в сторону стола, на котором остался поблёскивать глянцевым покрытием снимок, и неуверенно улыбнулся. — Он же живой. Вон, эта сказала, даже сердце бьётся.

Вера повернула к Пчёлкину лицо, исказившееся залёгшим в глубоких складках лба мучительным переживанием. Беспорядочно помотала подбородком, будто пыталась все липнувшие надоедливыми мухами гадкие мысли разогнать. И противнее всего было от того, что Пчёлкин сейчас был прав, прав во всём: и в том, что она испугалась, и в том, что сама Вера была не готова твёрдо и безоговорочно решиться на непоправимое — только непоправимым был бы любой вариант развития событий, какой путь она ни выбери.

Вера вообще не умела выбирать путей: шла всегда заранее кем-то проторенной дорожкой. Шла и не оглядывалась, да и вперёд тоже не смотрела — незачем было.

— А как можно-то? — практически пропищала в ответ сдавленно. — Чужими жизнями распоряжаться, как будто это игрушки какие-то? Так можно?

Можно было, она прекрасно знала, что — можно. Сама свою жизнь всегда простодушно вверяла в чужие руки. Но бессилие рухнуло теперь тяжёлым грузом на её осунувшиеся от слабости плечи: ей самой, не умевшей выбирать собственного пути, выпало распоряжаться чужой жизнью.

Наверное, эта глухая пульсация отдавалась в голове так громко и так часто, потому что в ней и правда не одно сердце сейчас билось; грудь от прерывистых вдохов едва ходуном не ходила — кажется, кислорода ей тоже не хватало потому, что теперь его требовалось едва ли не в два раза больше.

— Ну, а ты сама-то не то же самое надумала сделать? — вполголоса отозвался Пчёлкин, озвучив её собственные мысли и подняв на неё спокойный взгляд. Он прошёлся подушечкой большого пальца по бившейся на её запястье тонкой венке. — Не только же мой ребёнок. Твой тоже.

Прав, он снова прав — казалось, ещё противнее от собственного поражения ей не могло сейчас стать.

— Никакой это ещё не ребёнок, — процедила Вера, но слова эти звучали теперь совсем не так уверенно, как день назад, и она упрямо поджала губы, ощутив это изменение в предательски сорвавшемся на конце фразы голосе и конвульсивно сглотнув подкативший к горлу ком. — Пятно. Видел? И всё.

Пчёлкин дёрнул краешком губ, понятливо кивнув и чуть опустив веки, отчего лицо его показалось на секунду умиротворённым.

— М-м, — протянул он неопределённо, возвращаясь в покинутое минуту назад кресло, и упираясь локтями в пластмассовые ручки. — Ну, пятно не пятно, а ни на какой аборт ты не пойдёшь. Ща успокоишься, послушаешь, чё врачи говорят, и...

Вера, вздёрнув верхнюю губу в яростном оскале, вскочила и резким взмахом смела со стола оставленные врачихой бумаги вместе с легковесной конструкцией ньютоновских шариков, глухо звякнувших о красный ворс ковра, устилавшего пол. Пчёлкин осёкся, вздёрнув брови и вцепившись в неё пристальным взглядом, подавшись вперёд корпусом, будто готовясь к прыжку.

— Нет, Пчёлкин, не успокоюсь, — вкрадчиво прошипела она, упираясь ладонью в деревянную столешницу и склоняясь лицом над напружинившимся Пчёлкиным. С трудом расцепляя сжавшиеся от накатившей ярости челюсти, Вера процедила: — Сам всё решил, значит? Ну, тогда слушай: только попробуй сделать хоть что-нибудь, что мне понравится. Только попробуй указать, что мне делать. Только тронь — я тебе обещаю, что ты пожалеешь. Не пустишь на аборт? Замечательно. Нажрусь таблеток, — она, пошарив по полу взглядом, пнула упавший возле ног снимок.

— Каких ещё таблеток, Вер, — утомлённо сморщился Пчёлкин, смяв ладонью подёрнувшийся морщинками лоб.

— Любых, Пчёлкин, — выплюнула Вера в ответ, когда её лицо оказалось в сантиметрах от его потяжелевших черт. — Ему от любых херово станет, ты понял? Это не бумажки твои, в которых я ничего не понимаю. Нет, — она по- волчьи ощерилась в опасном оскале, — тут я всё понимаю. Прекрасно понимаю. Хоть слово одно мне не понравится, — края её губ передёрнулись, — хоть одно, — она, скосив глаза вниз к разметавшимся по полу бумажкам, острым носком сапога наступила ровно на то место, где белело пятно, у которого, как оказалось, уже где-то внутри Веры билось сердце, — и ты пожалеешь. Хочешь этого ребёнка? — она, замолчав, брезгливо сощурилась, вцепившись в его лицо глазами. — Тогда привыкай думать, как на нём отразятся твои поступки, папаша.

Ещё совсем недавно, сидя в кабинете убитого отца, Вера думала о том, что оставленное в её пользу завещание — это тот козырь, которым нельзя было не воспользоваться; но сейчас, выходит, ей на руки выпала ещё одна карта — и Вера, почувствовав себя опытным игроком, по звериному какому-то наитию воспользовалась ею ровно так же, как и в прошлый раз: выставила сопернику собственные условия игры.

Она резко вскинула вверх запястье, скользнув взглядом по циферблату часов.

— Мне пора, — бросила она равнодушно, переступив через разбросанный по полу ворох бумаг.

— Куда ты собралась? — донёсся из-за спины голос решительно поднявшегося из кресла Пчёлкина.

Вера, опустив пальцы на дверную ручку, медленно обернулась, горделиво вздёрнув подбородок.

— К юристу, Пчёлкин, — ледяным тоном процедила она в ответ, наблюдая, как он раздражённо меняется в лице. — К своему юристу.

🌟 ПОЖАЛУЙСТА, ПОСТАВЬТЕ ГОЛОС ЭТОЙ ЧАСТИ!🙏🏻🥹 Спасибо! ☺️❤️