Принцесса выбирает дракона || 18+

🌟 ПОЖАЛУЙСТА, ПОСТАВЬТЕ ГОЛОС ЭТОЙ ЧАСТИ!🙏🏻🥹 Спасибо! ☺️❤️

— О чём думаешь? — бархатный полушёпот Пчёлкина раздался над ухом, и её ресницы едва заметно дрогнули. — Я же вижу, что не спишь.

Вера, распахнув веки, аккуратно втянула пахнущий терпким запахом его тела воздух и потёрлась щекой о тёплую кожу мужского плеча. Шея от высокой, набитой пухом подушки затекла; Вера ею устало пошевелила, ощутив, как Пчёлкин сгибом локтя прижал её к себе сильнее.

— Боишься, что придушу? — мягко усмехнулся он ей в волосы.

Вторая рука под толстым одеялом скользнула с талии к обнажённой груди, а губы едва ощутимо прошлись по линии челюсти.

Тело, хранившее совсем ещё свежие воспоминания его намного более настойчивых прикосновений, податливо откликнулось на ласку и теперь: спина выгнулась будто по собственной воле, уперевшись бёдрами ему в пах, а голова откинулась назад, затылком прижимаясь к плечу. Пчёлкин, воспользовавшись представившейся возможностью, спустился ставшим напористее поцелуем ниже, к рвано забившейся венке на шее.

— Не знаю, — выдохнула сквозь полуразомкнувшиеся губы Вера. — Боюсь, что ничего не знаю. Не знаю, кто отца убил, не знаю, кто хочет убить меня.

Пчёлкин, скользнув ладонью с груди к шее, подушечкой большого пальца провёл прямую линию от челюсти к впадинке между ключиц, и Вера услышала его тяжелый вздох.

— Разберёмся, — коротко подытожил он, носом уткнувшись в ворох её волос на затылке.

Вера горько усмехнулась.

— Почти полтора месяца прошло, — нахмурившись, она приподнялась, сев на недовольно скрипнувшей старой тахте, и уставилась в яркий диск горевшей в са́мом зените луны. — До сих пор не разобрались.

Она устало прижала запястье ко лбу, точно хотела заслониться от льющейся серебристой кисеи света, и сомкнула чуть повлажневшие ресницы: события дня,

точно стекляшки, отразившиеся причудливыми узорами в зеркальных сводах трубы калейдоскопа, заплясали перед глазами.

***

Первый солнечный декабрьский день в Москве и окрестностях выдался — к удаче ли, или, напротив, к несчастью — именно сегодня. Полмесяца плотная серая пелена безнадёжно заслоняла солнце: Вера уже было решила, что его больше и не существует вовсе, как не существует её прежней жизни, как нет больше на свете отца; и сизая эта пелена до боли напоминала ей свинцовые от ледяной ярости радужки Пчёлкина, единственного оставшегося рядом с нею человека.

Вера, с трудом разлепив веки, с силой пару раз моргнула и упёрлась мутным ото сна взглядом в ясную гладь хрустально-голубого неба за стеклом.

Утро — подумалось ей с впервые за долгое время трепыхнувшимся в груди ощущением лёгкости — выдалось каким-то пушкинским: мороз и солнце, и — с удивлением про себя это поняла — даже день, можно сказать, чудесный: не то чтобы на все сто процентов, но что-то тёплое и ностальгическое шевельнулось внутри; давно потерянное и чистое, как покрывало свежего снега, откликнулось наивно-детским предвкушением сказки.

Так, очень давно, только многократ сильнее, ощущался когда-то канун зимних школьных каникул. Жива была ещё мама, в середине декабря у неё был день рождения, и они всегда уезжали загород, на дачу, в старый деревянный домик с резными наличниками на узеньких окнах, своим нехитрым убранством совсем непохожий ни на их московскую квартиру, ни на теперешний дом, в котором поселились после маминой смерти Вера с отцом — и в котором, после смерти отца, поселился теперь с нею Пчёлкин.

Вера, опустив босые ступни на мягкий ворс ковра, сладко потянулась и зевнула, взбив беспорядочные после сна пряди волос. Приобняв себя за плечи и едва смяв пальцами приятно холодящий шёлк пижамы, прошла к окну, чуть сдвигая занавеску и прижимаясь лбом к ледяной глади стекла. Губы тронула мимолётная улыбка, нахально сама собой расцвётшая: нетронутая снежная гладь сугробов поигрывала золотистыми искорками ещё тёпло-жёлтых с утра лучей — солнце только-только показало из-за горизонта круглое брюхо.

По ступенькам крыльца быстро соскочил Пчёлкин, и Вера проследила, как он, закуривая и печатая по расчищенной дорожке размашистые шаги, приблизился к уже выехавшей из гаража машине и распахнул заднюю дверцу.

Пчёлкин остановился, сжав между пальцами подпаленную сигарету, и, развернувшись, поднял голову, щурясь от солнца: посмотрел прямо туда, где в окне маячило Верино лицо — она так и улыбалась, сама не понимая чему: то ли солнечному дню, то ли вдруг накатившим детским воспоминаниям, а то ли даже Пчёлкину, который, сложив локти на верхней части рамы дверцы, сам довольно и широко вздёрнул края губ вверх, собрав возле глаз короткие лучики морщинок.

Опустив подбородок на рукав чёрного пальто, он постоял так с минуту, не прерывая контакта глаз — улыбка с его смягчившихся черт тоже не сползала, отражаясь и на Верином лице, точно блик пойманного зеркалом солнечного зайчика, — и довольно Вере подмигнул, щелчком пальцев отбрасывая скуренную наполовину сигарету прямо в сугроб.

Вера, закатив на это его движение глаза, склонила осудительно голову к плечу, вскидывая брови и скрещивая на груди руки. Пчёлкин только мотнул в ответ головой, вновь расплывшись в широкой улыбке и вскидывая перед собой ладони — извинялся; правда, без тени сожаления — и скрылся в салоне авто.

Вера, ощутив укол досадного раздражения, шумно выдохнула и сердито покачала головой: бычок, конечно, уберут, но лучше бы Пчёлкин потрудился выбросить его не в этот белоснежно-чистый снег, так её этим утром обрадовавший.

За этот месяц между ними установился негласный паритет — или, по крайней мере, то, что его напоминало. Пчёлкин, казалось, в отцовском доме обосновался теперь прочно: оставался здесь почти каждую ночь, освоился в кабинете отца и, к тихой радости Веры, в гостевой, а не в её, спальне.

История с завещанием подвисла в воздухе. Вера теперь могла претендовать на всё оставленное после отца имущество: а его, имущества этого, как выяснила, было немало — и в России, и заграницей. Всё это — квартиры, дома, виллы на средиземноморском побережье, машины, коллекции картин и драгоценностей — принадлежало ей одной; и если уж до недвижимости Пчёлкину дела, казалось, никакого не было, то вопрос с контрольным пакетом «СтройИнвеста» встал живо.

— Ну как? — развалившись в кресле напротив неё, лениво поинтересовался Пчёлкин, побарабанив пальцами по дубовой столешнице.

Воцарившееся в помещении молчание наполнялось иногда только шуршанием толстой кипы бумаг да звяканьем стекла бокала, которым Пчёлкин от задумчивости или раздражения то и дело постукивал по пузатому гранёному боку хрустального декантера.

Вера попытки вникнуть в смысл столбцов неизвестных терминов и чисел бросила ещё минут десять назад — странице, кажется, уже на второй финансового отчёта, который с надменным видом вручил ей Пчёлкин на следующий день после визита Кагановича. Попытки-то бросила, но вот бумаги ему не вернула: так и сидела, с умным видом скользя по строкам цепким взглядом. Наблюдала краем глаза за сосредоточенно уставившимся на неё Пчёлкиным, иногда поджимая губы — то ли от досады, то ли от своего бессилия.

Сам Пчёлкин представлялся ей сейчас ровно таким же непонятным и непостижимым числом — каким-нибудь большим и длинным, обязательно не круглым, может быть, даже с запятой: таким, которое сложно произнести, сложно представить и воплотить материально, сложно перемножить, сложить или вычесть — но числом, точно обозначающим баснословную сумму денег.

Долистав внушительную стопку, наконец, до последней страницы, она откашлялась и подняла на Пчёлкина прямой непреклонный взгляд, пожав плечом.

— Что скажете, Вера Леонидовна? — насмешливо протянул он, глядя на неё цепким прищуром поверх бокала с янтарным коньяком. — Ваше экспертное заключение? В каком направлении будем двигаться?

Вера, облизнув кончиком языка губы, тяжело на него посмотрела и медленно выдохнула, нахмурившись. Положила увесистую папку на стол перед собой и утомлённо откинулась на спинку кресла.

— Говорите, Вер Леонидовна, не стесняйтесь, — Пчёлкин без зазрений совести довольно скалился, скрестив пальцы перед собой домиком и уперевшись локтями в ручки кресла. — Я-то теперь без вашего повеления и шагу не могу сделать, — он склонил вбок голову, закусив уголок нижней губы. Тихо хохотнув в себя и криво ухмыльнулся. — Телефон дать? Наберёшь этому очкастому — может, он чего подскажет.

Вера, устало прижав пальцы к виску, закатила глаза с тихим цоканьем.

— Ты прекрасно знаешь, что я не собиралась ничем управлять. И не смогла бы, — выдохнула равнодушно: его попытки уколоть вопреки обыкновению попадали всё куда-то мимо неё и ничуть не задевали — включился внутри какой- то сберегающий скудные ресурсы режим.

— Ну, а комедию тогда чего тут ломаешь? — сквозь мягкий смешок спросил он, забрав папку с отчётом и раскрыв её где-то на середине. Пробежался по строкам задумчивым взглядом, пошевелив губами, и отбросил документы обратно на стол. — Судиться-то когда будем, Вера Леонидовна? — качнул он подбородком, задорно подмигнув Вере. — У меня вон, — он поддёрнул пальцем стопку бумаг под светом настольной лампы, — график плотный, надо бы заранее договориться.

Вера, забравшись с ногами на кресло, подтянула к себе колени и спрятала в ладонях лицо, шумно от усталости выдыхая. Прижала холодные пальцы к щекам, скосив невидящий взгляд куда-то в сторону и до боли прикусив губу: на языке почувствовала металлический привкус. Пыталась что-то сообразить, придумать, найтись с каким-то ответом, но в голове точно зияющая дыра образовалась — наверное, тоже где-то промеж лба, — через неё-то все мысли, должно быть, и улетучились.

Судиться... Пчёлкин, кажется, на полном серьёзе предполагал, что у неё хватит сил и смелости и правда начать с ним судебную тяжбу; только вот сама Вера думала о таком варианте развития событий с каким-то внутренним содроганием: это значило бы для неё взвалить на себя такую тяжеленную глыбу ответственности, под какой её треснувший уже хребет точно бы окончательно переломился.

И вчерашний слишком назойливый энтузиазм Кагановича в этом отношении только вызвал у неё неясное отторжение, желание отгородиться толстой глухой стеной — чтобы не лез, не трогал, не приставал: ей толком даже не хватало выдержки снова не разреветься по-детски в кабинете отца, где занимал теперь его место Пчёлкин — и именно от него, а не от чужака-юриста в доме, она ждала бы сейчас опоры.

— Слушай, не я ведь это завещание писала, — вернувшись к нему глазами, безучастно произнесла Вера и угрюмо опустила взгляд.

Пчёлкин потёр пальцами подбородок, исподлобья глядя на неё в тяжёлых раздумьях и мимолётно прищурив один глаз.

— Не ты, наверно, — согласился он с сомнением в голосе, и Вера раздражённо вздохнула, запрокидывая назад голову. — Делать-то чего будем, принцесса?

Она только неуверенно пожала плечами, беспомощно посмотрев на Пчёлкина. Ей-то уж точно неоткуда было знать, что делать: Вера уже и смириться успела с выпавшими на её долю обстоятельствами, с тем, что вся власть после смерти отца окажется в руках Пчёлкина — по части управления бизнесом она этому даже была рада.

Понимала она только одно: ей, даже не садившейся за карточный стол, вдруг совершенно внезапно выпали на руки самые, кажется, важные в этой игре козыри — и этими козырями надо попытаться хоть с минимальной для себя выгодой распорядиться, нельзя просто так выпустить их из пальцев, как бы ни хотелось.

Вера, наконец, обладала тем, что позарез сейчас нужно было Пчёлкину — не её отец, не кто угодно ещё, а Вера, сама Вера: вот он, единственный плюс нынешней ситуации. Слишком важный ресурс очутился у неё в руках.

— Договариваться? — помолчав, едва заметно вскинула бровь, обратившись лицом к застывшему в ожидании Пчёлкину.

Тот, дёрнув щекой, коротко кивнул и повертел перед глазами бокалом с плещущимся на дне коньяком. Пригубил слегка, цыкнув повлажневшими губами, и тихо усмехнулся.

— Ну, можем попробовать, — скривился в невесёлой ухмылке. — О чём будем договариваться?

— Всё о том же, — сжав плечи тонкими пальцами, Вера обвела глазами потолок. — О чём вы договаривались с отцом. О чём мы договаривались с тобой, — она, горько усмехнувшись, взглянула на потяжелевшие черты лица Пчёлкина из-под полуопущенных ресниц. — Ты всем рулишь, я не мешаю. Но... — она облизнула пересохшие губы, сведя в напряжённой паузе брови к переносице. — Я хочу свободы. В свете раскрывшихся обстоятельств, имею право её потребовать, — Вера поджала губы, кивнув головой для убедительности.

Пчёлкин, звучно хохотнув, уронил лоб на раскрытую ладонь, уперевшись локтем в тёмную поверхность столешницы. Проведя пальцами по лицу, зажал губы кулаком и сощурился.

— Разводиться собралась, то есть? — непринуждённо переспросил он, задорно улыбаясь; только глаза оставались донельзя серьёзными.

Вера закусила внутреннюю сторону щеки, вытянув губы вперёд буквой «о» и напряжённо вглядываясь в обманчиво расслабленное лицо Пчёлкина.

— Для начала хочу, чтобы каждый мой шаг перестали контролировать, — Вера замерла в ожидании его реакции, сцепив в замок пальцы перед собой.

Крылья его носа нервно дёрнулись от шумного выдоха, и Пчёлкин откинулся на кожаную спинку кресла, чуть покрутившись на нём из стороны в сторону, не выпуская из захвата пристального взгляда замолчавшую Веру.

— Сейчас неподходящий момент, — разомкнув, наконец, напряжённые губы, протянул Пчёлкин мрачно. — Мы уже говорили, что с тобой может случиться, если ты останешься единственной наследницей всего, — он обвёл глазами кабинет, — этого великолепия.

— Я же не прошу полностью убрать охрану, — раздражённо прервала его Вера. — И опять запугивать меня тоже нет необходимости, — она, зажав между пальцами переносицу, с силой зажмурилась. — Ты, в конце концов, рискуешь не меньше меня, — Вера уставилась на Пчёлкина пристальным взглядом. — Но ты ведь никому не обязан отчитываться о своих действиях. И я тоже не хочу.

— Чё ты опять задумала? — поведя в сторону подбородком, подозрительно прищурился Пчёлкин и растянул губы в настороженном оскале.

— Ничего, — твёрдо уверила она его, упрямо сцепив зубы. — Это моё условие. И если ты его принимаешь, я скажу Кагановичу, что... — она, растерев пальцами веки, помассировала следом правый висок. — Что... не знаю, что договор пока остаётся в силе... или что там нужно в таком случае сделать? Подписать какую- нибудь новую бумажку? — Вера вопросительно уставилась на Пчёлкина, покачав с сомнением головой. — Значит, подпишу новую бумажку.

— Отпишешь мне часть своего пакета? — переспросил её Пчёлкин с едва проглядывающей в добродушном тоне издёвкой. — Мы с твоим отцом так договаривались.

Вера, опустив голову, покрутила на безымянном пальце металлический ободок обручального кольца, задумчиво шевеля губами.

— Не знаю, — осторожно выдохнула она, мотнув в сторону подбородком. — Мне надо будет с кем-то проконсультироваться на этот счёт.

— Не, Вер, так не пойдёт, — растянув губы в иезуитской улыбке, склонил он вбок голову. — Если мы договариваемся, то называем чёткие условия. Иначе у меня интереса нет.

— Пока у тебя ничего нет, кроме интереса, — отбрила Вера твёрдо, дёрнув щекой — как будто его собственную манеру копировала.

Пчёлкин, проведя языком по зубам, довольно ухмыльнулся с искренним весельем в глазах, смерив Веру оценивающим взглядом.

— И учредительства в компании, — вскинул он брови с пропитавшей расслабленные черты лица иронией. — Ты ведь даже не знаешь, что это значит, — протянул участливо и снова плеснул в опустевший бокал коньяка.

— Поэтому и хочу консультации с юристом, Пчёлкин, — процедила Вера сдержанно, прикрыв на секунду веки. — Я хочу, чтобы мы говорили на равных — это моё главное условие. Может, потому отец и составил такое завещание.

Чтобы я могла свободно защищать свои интересы. От тебя, в том числе.

— Я и есть единственный человек, который может защитить твои интересы, Вер, — Пчёлкин, посерьёзнев, вперился в Верино лицо внимательным взглядом и закусил губу. — Подумай хорошенько, прежде чем доверять этому очкастому.

Больно прытко он взялся тебе помогать.

Вера уронила подбородок на руку, задумчиво прикрывая ладонью рот и глядя Пчёлкину в плечо. Вспомнились последние слова отца, сказанные ей на свадьбе: он, за несколько часов до смерти, просил её почти о том же самом — не отвергать защиту Пчёлкина. И кому среди всего разворачивающегося безумия она могла доверять, если не отцу? Всю сознательную жизнь доверяла — так должно ли было что-то измениться после смерти?

— Прекрасно, — спокойно подытожила Вера, качнувшись в его сторону всем телом. — Раз доверять я могу только тебе, покажи мне это. Дай самой разобраться. Я могу найти и ещё одного юриста. Не твоего, — заметив, как он одобрительно качнул головой, отрезала Вера. — У Космоса наверняка есть...

Пчёлкин усмехнулся, проведя по нижней губе подушечкой большого пальца.

— Чё-то мне подсказывает, что Кос после вашей последней встречи не очень захочет тебе помогать, — оскалился он лукаво, цыкнув уголком рта.

Вера досадливо выдохнула, заслонив ладонью лоб, и провела пальцами по волосам.

— Неважно, — отрезала она уверенно. — В Москве юристов пруд пруди. Кого- нибудь да найду. И у кого попросить рекомендации — тоже. А если ты и правда хочешь... — она осеклась, встретившись своим растерянным взглядом с его — твёрдым, и медленно вздохнула. — Правда хочешь, чтобы я тебе доверяла, дай мне возможность самой принимать решения. Начнём с того, что я не буду выпрашивать разрешения сходить с подружкой в кино, — недовольно скривившись, закончила Вера. — Это унизительно, чтоб ты знал.

Пчёлкин потёр заднюю сторону шеи, задумчиво уставившись в окно, и пошевелил губами в сомнении.

— И чё ты всё никак не успокоишься? — протянул он как будто себе под нос, с досадой скривившись. — Села бы на жопу ровно и жила спокойно, разве плохо?

— Пчёлкин, — позвала вкрадчиво Вера, поднявшись из кресла и уперевшись вытянутыми руками в стол, склоняясь к нему лицом: так близко, что кроме серовато-голубых глаз ничего не видела. — Ты сам разве доверяешь людям просто потому, что они поклялись тебе в искренности намерений, а? — уставилась на него сверху вниз, обводя цепким взглядом каждый миллиметр озадаченного лица.

Он поморщился, мотнув головой, и скептично прищурил один глаз.

— Не, — коротко бросил в ответ, цыкнув языком и склонив вбок голову. — Я вообще мало кому доверяю.

— Тогда чего ты от меня хочешь? — просто спросила Вера, вопросительно качнув подбородком. — У меня ещё меньше поводов для доверия. Макс, которому доверяли мы все, убил моего отца. Я ничего в этом, — она скосила глаза на оставленную на столе папку, которую только что бестолково пролистывала, — не понимаю, а значит, тебе обмануть меня ничего не сто́ит. Я всего лишь хочу убедиться, что ты не станешь этого делать.

Пчёлкин, опустив глаза на бумаги, дёрнул щекой. Скользнул рукой к её пальцам, упиравшимся в столешницу, и накрыл Верину ладонь своей; но она, едва заметно поджав губы, выпрямилась, разрывая контакт кожи. Нет, не хотела, чтобы мысли от его прикосновения снова суматошно сбились, потекли в каком-нибудь ненужном направлении, потому что эти его касания именно такой необъяснимой силой над ней и обладали. Они сбивали — что Пчёлкин, кажется, прекрасно понимал.

— И ещё одно условие, — скрестив на груди руки, произнесла она не дрогнувшим голосом и сглотнула. — Ты меня не трогаешь, — и это не трогаешь, сказанное тоньше обычной её интонации, относилось не столько даже к мимолётным касаниям ладоней. — Не надо.

Её пальцы, спрятанные под локтями и прижатые к бокам, сжались в кулаки, впившись в ладони ногтями, и Вера затаила на миг дыхание, нервно дрогнув ноздрями и наблюдая за реакцией Пчёлкина.

Его губы дёрнулись в мимолётной невесёлой улыбке. Пчёлкин отвёл от неё глаза, вскинув бровь, озабоченно сощурился.

— Как знаешь, — негромко протянул он почти сквозь зубы, едва шевеля напряжённым ртом, и снова взглянул на неё исподлобья, двинув челюстью. — Пока договоримся так. Но без лишних рисков. Охрану не уберу.

Вера согласно кивнула и, развернувшись, направилась к двери. Надавив на ручку и приоткрыв створку, замерла, обернувшись на окликнувшего её Пчёлкина.

— Вер, — он сидел, подавшись корпусом вперёд и облокотившись на тёмную столешницу, потирая о запястье подбородок, и смотрел на неё прищуренными глазами. — Может, тебя на свидание позвать, а?

Она в ответ тревожно улыбнулась, только обведя его отрешённым взглядом, и вышла из давящего на плечи пространства кабинета.

Вера растёрла лицо ладонями в попытке отогнать назойливо липнувшую пелену дремоты — хоть кошмары с течением месяца постепенно её оставляли, приходили уже совсем редко, но многочасового ночного сна всё равно будто не хватало: всё чаще днём то и дело проваливалась в короткую прерывистую дрёму, едва выдавалась возможность.

Возможности выдавались часто: на пары в университет она поначалу почти не ездила, прикрывшись оформленной не без помощи Пчёлкина бумажкой о болезни. А с подкатывающим концом семестра и вовсе отпала такая необходимость — учебники штудировала дома, только совершая короткие вылазки в город в дни зачётов. Тогда даже чувствовала себя живее, чем дома, потому что ныряла в кишащие чуждой ей суетой коридоры журфака, и собственные мрачные мысли отступали с каждым разом всё покорнее.

Вера, спустившись из комнаты вниз, вплыла в объединённую с гостиной столовую, усаживаясь за длинный коричневый стол. Таня принесла горячий чай — листовой, свежезаваренный и ароматный. Вера, подув на жидкую тёмную поверхность, сделала маленький аккуратный глоток. Приятное тепло разлилось внутри, и она глянула в большое окно напротив стола: белизна снежного покрова за стеклом едва не слепила глаза. Тёплый фарфор чашки грел пальцы, и Вера удовлетворённо вздохнула, опустив веки.

Сегодня ей определённо было хорошо. И спокойно. Как в детстве.

— Хочу съездить к маме, — произнесла тихо суетившейся рядом Тане. — У неё день рождения сегодня... — она напряжённо сглотнула и глянула в нахмурившееся лицо домработницы. — Ну, был бы.

— Я позвоню Виктору Павловичу, чтобы... — начала Таня, сцепив перед собой руки в замок.

Вера недовольно закатила глаза. Таня своих пресмыканий перед Пчёлкиным так пока и не оставила — не привыкла ещё, что Вере теперь самой дозволялось хоть что-то за себя решать.

— Мы ведь уже говорили об этом, — нахмурив брови, выдохнула Вера раздражённо. — Пчёлкину отчитываться нет необходимости. Скажи, чтобы просто через полчаса подали машину.

Таня, на секунду нерешительно замявшись и робко кивнув, поджала губы.

— Мне нужны ключи от дома, — зевнув и помассировав слипающиеся веки, произнесла Вера. — От старой маминой дачи. Ты вроде знаешь, где они у отца лежат, — она нахмурилась, задумчиво почесав подбородок.

— Знаю, Вера Леонидовна, — кивнула Таня. — Там давно никого не было, дом, наверно, холодный.

— Ничего, — отрезала Вера категорично, пресекая возражения домработницы, и снова глотнула горячего чая. Вернулась глазами к белым шапкам деревьев за окном. — Оденусь. Я ненадолго. Просто... захотелось вспомнить. День сегодня такой... — Вера с неясной тоской вздохнула, закусив губу. — Как в детстве.

Таня ей мягко улыбнулась и качнула подбородком.

— Конечно, Вера Леонидовна. Я скажу, вас отвезут.

Вера, укутавшись в тёплую шубу, опустилась на заднее сиденье вовремя и беспрекословно поданной машины. Это была маленькая — совсем, наверное, незначительная, — но всё-таки победа: самой решить отправиться в дом, где столько времени проводила в раннем детстве, не спрашивая на то ничьего позволения. В груди шевельнулось едва ощутимое чувство благодарности Пчёлкину: он слово своё держал. Вспомнилась и подаренная ранним утром по- мальчишески беззаботная улыбка, искрившаяся, может, даже ярче снежной глади сугробов.

А мороз, и правда, стоял трескучий: Таня всучила ей всё-таки на выходе вязаные варежки и неказистую меховую шапку. Вера уже давно ни варежек таких не носила — предпочитала элегантные перчатки, ни шапок; но сейчас сжала в руках светло-бежевые нити пряжи, тепло самой себе улыбнувшись.

— Останови тут, у цветочного, — бросила она новому водителю, крепкому темноволосому парню в кожаной дублёнке, которого к Вере приставил Пчёлкин. Тот только кивнул: разговорчивостью он тоже не отличался, как и Макс, при мыслях о котором по коже пробегала неприятная дрожь. — После кладбища ещё в одно место заедем, загород. Потом скажу адрес.

Водитель покосился на неё сквозь стекло заднего вида. Вера его осторожный взгляд поймала и отвернулась к своему окну, откинувшись затылком на подголовник. Знала, что он Пчёлкину про её вылазку донесёт, конечно; но сделает это как-нибудь тайно, прямо при ней звонить не станет — потому и адреса сразу не назвала, чтобы тот не отзванивался Пчёлкину уже с кладбища, отдалившись на почтительное от Веры расстояние.

Пускай постфактум узнает — так Вера за собой ещё больше свободы ощущала.

Машина остановилась, и Вера, подхватив сумочку и снова нахлобучивая неудобную шапку, выскользнула из распахнувшейся дверцы на декабрьский мороз, пробравшийся под не застёгнутые полы шубы.

— Гвоздик красных. Штук... — она прикусила губу, задумчиво уставившись на охапки пёстрых бутонов. Цветы тоже впервые выбирала сама — поэтому слишком долго примерялась к ним взглядом: раньше готовый букет всегда ждал её на заднем сидении машины. — Десять давайте.

Молчаливая продавщица в буром передничке услужливо потянулась к крепким зелёным стеблям, но едва только успела вытащить один цветок: пластиковое белое ведро — все пластиковые белые вёдра, полнившиеся яркими шапками роз, гвоздик и лилий, — плашмя опрокинулось, выплеснувшись на пол смесью воды, цветов и стеклянных осколков витрин, разбившихся после оглушающего хлопка где-то позади Веры.

В спину ударила резкая волна, едва не сбившая Веру с ног; звон стекла заставил её машинально съёжиться, прикрываясь плотным меховым пологом шубы. Вера, животом налетев на возникший неожиданной преградой прилавок, только рукой инстинктивно надвинула шапку на уши — чёрт знает, почему не сняла в помещении — и ссутулила спину, услышав громкий визг отлетевшей к противоположной стене продавщицы из-за пелены противного звона, распиравшего голову и давящего на уши.

Вера, сжавшись, выждала несколько секунд и опасливо глянула в полоборота через плечо сквозь подрагивающие ресницы.

Уличные витрины цветочного ларька зияли пустотой: пол покрывало крошево из стекла, смешавшегося с цветочными лепестками. Но из оконных дыр, казалось, не тянуло зимним морозом, и снежная белизна не слепила глаза: на месте припаркованной в отдалении от ларька машины, из которой Вера выскочила несколько минут назад, полыхал столб горячего пламени.

Вера зажала ладонью рот, полностью развернувшись лицом к только что взорвавшейся машине и уперевшись рукой о прилавок, едва не съехав на

ослабевших ногах на землю. Стекло под подошвами сапог опасно хрустнуло, и Вера обезумевшим взглядом обвела развороченное ударной волной помещение.

Продавщица за её спиной с видимым трудом поднялась с пола, крепко вцепившись в прилавок побелевшими от напряжения пальцами. Её круглое, румяное ещё мгновение назад, лицо перекосила гримаса ужаса, смывшая с побледневшей теперь кожи все краски жизни. Вера скрестилась с её серыми — то ли от страха, то ли от природы — радужками; но съехавшая уже ниже бровей шапка почти полностью загораживала обзор.

Вера бестолково раскачивала головой из стороны в сторону, вцепившись в женское искривлённое страхом лицо глазами.

— Там же был... — с трудом шевеля неслушающимися губами, проблеяла она, но ощутила вдруг на своём локте цепкую хватку пальцев женщины по ту сторону прилавка.

Она потянула Веру за собой, скользнув к задней дверце крохотного ларёчка, спрятанной от посетителей за холодильной цветочной камерой.

— Шевелись, вдруг ещё рванёт, — бросила через покатое плечо цветочница, едва не волоком таща за собой по хрустящему стекольному крошеву не сопротивляющуюся Веру.

Вынырнув на широкую, расчищенную от снега уличную площадь, на которой и стоял ларёк, Вера запахнула расхлеставшиеся полы шубы, ёжась то ли от пробирающегося снаружи холода, то ли от прыснувшего в кровь адреналина, вызвавшего крупную дрожь по всему телу. Обзор на проезжую часть, где возле обочины полыхала машина, теперь загораживала одноэтажная компактная коробка цветочного, у задней стены которого они, пытаясь отдышаться, и оказались.

Цветочница, облокотившись на хлипкую постройку ладонью, вцепилась в плотно обвивающую шею горловину махрового свитера и хватала губами воздух, вздымая объёмную грудь.

— Не видела, что за тачка? — удалось произнести ей низким голосом сквозь сбивчивые вздохи.

Вера расширившимися от страха глазами бестолково озиралась из стороны в сторону, замечая всполошено засуетившихся вокруг людей, и отрицательно помотала головой, придерживая съезжающую на брови шапку. Вцепилась сведёнными пальцами обеих рук в ремешок кожаной сумочки, которую почему- то даже не уронила, и прижала её к груди.

— Н-нет, — суматошно пробормотала она в ответ, делая несколько шагов назад. — Не знаю. Мне надо... где вокзал? Мне нужен... — Она беспомощно огляделась, морща лоб в напряжённых попытках вспомнить нужное название. — Ленинградский, мне нужно на Ленинградский вокзал...

Цветочница, выпучив недоумённый взгляд, медленно кивнула головой куда- то Вере за спину.

— Вон метро, там пара станций по кольцу, — ответила она с сомнением, прижимая к уже не так сильно колышущейся груди руку, и Вера обернулась в направлении её взгляда, скользнув глазами по остроконечной красной букве «М» на круглой крыше павильона станции, подпираемой ребристыми белыми колоннами.

Вера, повернувшись лицом обратно к цветочнице, конвульсивно покивала и, неосознанно сжав губы тонкой нитью, спиной попятилась по граниту дорожки к метро, не отводя почему-то глаз от следившей за ней женщины. Та как будто подалась вперёд, чтобы нагнать Веру, и даже окликнула её негромко:

— Погоди ж ты...

Но Вера, вцепившись в меховые края шубы на своей груди, уже успела развернуться на невысоких каблучках сапог и, едва ни срываясь на бег, бросилась ко входу в подземку. Тяжёлая дверь с трудом поддалась, когда Вера потянула её на себя, и в лицо, наконец, пахнуло спасительным теплом помещения станции.

— Мне до... — приникнув к окошку кассы, сбивчиво начала она и нахмурилась, сунув шуршащие купюры в выдвижной металлический лоточек. — До Ленинградского надо. Это какая станция?

— До «Комсомольской» вам, — равнодушно ответила билетёрша, выудив деньги, и с негромким щелчком вернула лоток обратно: там уже сиротливо белел бумажный билет.

Вера, стащив шапку, благодарно кивнула и проскочила сквозь турникет, ступив на тёмно-серые рубчатые ступени эскалатора, и, привалившись к движущемуся быстрее полотна лестницы поручню, поплыла вниз под сводчатым выбеленным потолком туннеля.

Оказавшись на глубине нескольких десятков метров под землёй, наконец, почувствовала себя спокойнее. Прислонилась к облицованной красным мрамором стене, сжав у груди объёмную шапку и глубоко вдыхая креозотный запах станции, прячась за струившемся по вестибюлю ровным потоком толпы: казалось, кто-то за нею гнался. Заслонила лоб горячей ладонью, и квадратная сумка съехала по предплечью к локтю.

Вера осмотрелась в поисках указателей, отталкиваясь от холодного камня стены, и шагнула в арку проёма нужного пути. Уже в поезде опустилась на самый короткий из диванчиков в конце вагона, вжимаясь спиной в самый угол — чтобы сзади никто не подобрался, — и настороженно уставилась в двери.

Громкий стук, с которым они захлопнулись, напомнил звук недавнего взрыва, и Веру конвульсивно передёрнуло.

Дрожало всё: подбородок, губы, пальцы, ноги, даже, кажется, кончики волос едва ощутимо подёргивались; с губ срывались короткие отрывистые вздохи, грозившие перетечь в сбивчивые всхлипы. И в голове до сих пор дребезжал тихий, но навязчивый писк — отголосок того звона, что раздавался в ушах в первые секунды после...

После того, как она едва не умерла?

Она откинула голову назад, вжимаясь затылком в твёрдое стекло, и крепко

зажмурилась, точно наяву снова вглядываясь в зловещие всполохи оранжевого огня перед глазами.

От этого огня Вера бежала — инстинктивно, иррационально, не разбирая дороги; просто бежала в попытке спрятаться, скрыться аж под самой землёй, потому что, кажется, это её обугленную плоть должны были облизывать сейчас горячие языки пламени. Она распахнула полы шубы, спуская её с плеч, ощутив на коже невыносимый жар — то ли от того самого призрачного огня, то ли от духоты вагона.

Дыхание, всё такое же рваное, никак не удавалось выровнять, как бы глубоко Вера ни пыталась втягивать тёплый воздух салона в нежелающие разжаться лёгкие. Сердце, ставшее как будто размером со всё тело, билось и пульсировало сразу везде, грозилось выскочить наружу и не оставить после себя внутри ничего, кроме нарастающего страха.

Её машина взорвалась. Машина, в которой должна была быть она сама. Нет, не взорвалась. Только сейчас эта мысль сверкнула молнией,

прокатившись по телу электрическим разрядом. Не взорвалась — взорвали. Как и отец не застрелился — его застрелили.

Вера запустила пальцы во взмокшие на затылке волосы и до боли их оттянула, блуждая ошалевшими глазами по тускло освещённому вагону. Поймала на себе несколько подозрительных взглядов и поспешно отвернулась к окошку по правую руку от себя, лбом вжимаясь в прохладную стеклянную гладь.

Был ли это снова Макс, которого, кажется, пока никому — ни милиции, ни Пчёлкину — найти не удалось? Человек, на чьих руках уже запеклась кровь Вериного отца, вернулся, чтобы теперь отобрать и её собственную жизнь?

Но... жизнь ли? Нужна ли ему была её жизнь — или нечто другое, нечто намного более ценное для людей, каждый день окружавших Веру?

Всполошенные страхом мысли метались в голове, точно юркие мушки перед застланными пеленой ужаса глазами.

Если её и хотели убить, чтобы что-нибудь отобрать, то вряд ли это была всего лишь жизнь; Вера, осознав это, распахнула глаза, уставившись в трясущийся за двумя слоями окон от неё салон соседнего вагона. Её взгляд упёрся в чужие радужки, и по коже вдруг пробежались холодные мурашки, точно эти чужие серо-голубые глаза — не глаза, а скованные зимним льдом озёра — обдали её стылой могильной сыростью, пусть секунду назад она и задыхалась от гнетущей духоты.

Нет, напротив неё, на точно таком же месте в самом углу вагона, сидел не Пчёлкин, как показалось Вере в первый момент, но вот в ледяном взгляде именно его призрак она и разглядела.

Если её и хотели убить, чтобы что-то отобрать, то кто лучше него подошёл бы на роль убийцы? Разве не Пчёлкин, чью внезапную готовность идти с Верой на компромисс она приняла за чистую монету, не догадавшись, что он мог всего лишь затаиться — и нанести удар, когда она совсем того не ждёт? Смертельный удар, последний для Веры.

Ведь что Вера поедет на кладбище, он знал — она каждый год ездила к маме в этот день, сама ему об этом и сказала накануне, вернувшись с назначенной, наконец, встречи с Кагановичем.

Мужской голос объявил ту же станцию, на которой Вера зашла в вагон: поезд завершил круг по кольцевой ветке. Она перевела глаза на указатель над раздвижными створками дверей.

Вера нахмурилась, будто силясь вспомнить, как и зачем оказалась здесь, под землёй. Скользнула пальцами в сумочку, нащупав холодный металл ключей, и мазнула глазами по синему брелоку: ключи от маминого дома не потерялись.

Хорошо, что умудрилась не уронить сумку в ларьке, не оставить её в машине, когда выскакивала, чтобы купить цветов. Хорошо, что теперь, когда направлялась в единственное место, где хотела спрятаться от мира, крошащегося на осколки вокруг неё, ключи всё-таки были под рукой.

Хорошо, что смутно помнила даже, как добиралась в детстве вместе с мамой на перекладных до дачи: на метро сначала, до вокзала, а там — на пригородной электричке; только не помнила точно названия нужной станции, где следовало сойти: начиналось вроде на «р» и как-то связано было с литературой. А уже там, загородом, короткой дорогой через лес до небольшого посёлка — Вера, прокрутив в памяти помутневшие воспоминания, ощутила неясный прилив сил: да, она справится, всё вспомнит и доберётся до маминого дома. Сама, одна.

Понимала, куда, понимала, как, но вот зачем — решит потом. Сейчас просто выскользнет из стальных лап смерти и спрячется там, куда она точно никогда не дотянется: в своём глубоком-глубоком прошлом.

И никто ведь не будет знать, где Вера и как её найти: дача даже не принадлежала маме по бумагам, а значит, вряд ли значится в каких-нибудь базах. Нет адреса и в завещании отца, потому что дом был тётиным, а тётя — не родной: так, седьмая вода на киселе, а не тётя. Это Вера её так называла, но кем она на самом деле приходилась матери и самой Вере — даже не помнила. Тётя давно уже эмигрировала заграницу, а ключи с синим брелоком отдала отцу.

Вера в дом заезжала изредка, но местность помнила. Смутно, но всё-таки — помнила. И память эта становилась как будто свежее, яснее, проступала чёткой картинкой в сознании с каждым новым шагом — по привокзальной площади, по брусчатой дороге к кассам вдоль желтоватой стены здания вокзала, и, наконец, по железнодорожной платформе.

И даже название нужной станции вспомнила, едва сдержав внутреннее ликование, когда водила пальцем по столбику перечисленных населённых пунктов — маршруту пригородной электрички, в которую ступила уже почти полностью уверенная в собственных силах, решительно откинув в сторону всякую растерянность.

Электричка в середине дня была полупустой, и Вера умостилась в одиночестве возле окна, вперившись блуждающим взглядом в пробегающий за стеклом серый городской пейзаж, сменившийся постепенно белоснежным — загородным. Здесь, в бегущем среди деревьев, а не под землёй, поезде стало, наконец, спокойно и уютно; не хотелось даже, чтобы дорога заканчивалась — Вера так бы и ехала в неизвестном направлении, прижавшись лбом к стеклу и вперившись в однообразную картинку снаружи.

Сойдя на нужной станции, огляделась, замерев возле спуска крутой металлической лестницы. Перед нею раскинулась глухая пелена леса, и Вера теснее прижала к себе локтем повисшую на плече сумку.

Для верности спросила дорогу к посёлку у выскочившей из разъехавшихся дверей электрички женщины со здоровенным клетчатым баулом; та неопределённо махнула рукой в сторону леса, велев Вере следовать за ней — оказалось, что им по пути. Вера аккуратными шажками спустилась по замёрзшим жестяным ступенькам, стараясь не поскользнуться и крепко держась за тонкую ограду поручня, цепляясь вязанными варежками за успевшие оледенеть кристаллики снега.

Вдоль леса вправо, к узкой неасфальтированной дорожке, а потом, по её обочине, несколько сотен метров пешком — за сгорбившейся фигуркой попутчицы в китайском дутом пуховичке с серой опушкой по кайме мешковатого капюшона.

— Ты это к кому такая красивая? — бросила неожиданный вопрос женщина, оглянувшись на семенившую позади Веру. Под сапогами хрустел снег, и Вера, чуть ускорившись и ощущая, как квадратные каблуки продавливают мягкий настил, беспечно ответила:

— Дача здесь, — она неловко улыбнулась в хмурое лицо случайной попутчицы и спешно заправила выбившийся из-под шапки локон волос.

Та недоверчиво хмыкнула, покрепче перехватив матерчатую ручку своей сумки, и чуть дёрнула плечами.

— Не дачное время-то, — они уже свернули с обочины просёлочной дороги вглубь деревьев, из-за которых показались запорошенные снежным пологом крыши деревянных домов. — Вон, и нет никого тут почти.

— А вы? — невозмутимо оспорила её слова Вера, неуклюже ступая по узкой колее дорожки, протоптанной между сугробами. — Раз никого нет, кто же тогда тут ходит?

Тётка, скинув на плечи капюшон, из-под которого показались скрученные в тугой пучок седые волосы, цокнула языком.

— Разве что я да, вон, Савелич, — она всплеснула ладонью в сторону самого дальнего дома на противоположном конце посёлка, выходившего к автомобильному шоссе. — Мы и ходим. Ты-то в какой дом?

Вера поёжилась, остановившись, и оглядела два ряда стоящих друг напротив друга одноэтажных деревяшек за редкими колышками невысоких заборчиков.

— Вон в тот, — ткнула пальцем в третий по счёту дом, узнав его по тёмно- зелёному цвету стен.

— К Розе, что ль? — качнула подбородком тётка, близоруко сощурившись, вглядываясь в Верино лицо. — Так она уехала давным-давно. Родственники только иногда приезжают вроде как.

— Так я и есть, — Вера поправила кожаный ремешок на плече, разведя руками, — вроде как племянница.

Тётка обвела Веру пристальным взглядом с головы до ног, будто только сейчас её толком рассмотрев.

— Вера, что ль? — узнала её, радостно улыбнувшись. — Ну, надо же, — тётка едва взмахнула руками. — А я тебя совсем маленькой помню. Вы же вроде на машине всегда приезжали? Видела, у забора оставляли.

Вера только пожала плечом, едва заметно растянув губы в ответ; и сегодня бы приехала на машине, если бы не... Чуть было не перекосившую лицо гримасу удалось сдержать, натянув на лицо обманчиво спокойную улыбку.

Вера потянулась к хлипкой щеколде задвижки на калитке, подёргав металлический рычажок и с трудом расшевелив промёрзший нехитрый механизм. Сапогом раскидала мешавший дверце открыться снег, потянув её на себя и придерживая съезжающую на глаза шапку.

— Ну, ты заходи, если надолго приехала, — позвала наблюдавшая за Вериными неловкими манипуляциями новая — или старая? — знакомая и снова накинула на голову капюшон, кинув долгий взгляд на пустующий дом. — А то чего тебе там одной? Дом-то, вон, холодный. И есть нечего, наверно. А ты налегке, смотрю, — она кивнула на одиноко болтающуюся в Вериных руках сумку и тихо рассмеялась, изумлённо качая головой каким-то своим мыслям.

Вера покивала, шаря в холодном нутре сумки в поисках ключей, и шагнула за ограду: сапоги утонули в снегу по щиколотку. Оперевшись на острые деревянные колья забора, она уткнулась глазами в спину удаляющейся негаданной попутчицы, и вот теперь-то ощутила, как медленно растворяется наполнявшая её до этого уверенность.

Развернулась, наконец, лицом к пустующему крыльцу с посеревшими от времени досками половиц, по которым она радостно скакала ещё совсем девчонкой и по которым давно уже никто и не скакал, и даже не ходил.

И правда ведь: на дворе зима, в доме ничего нет, кроме старинной печки, которую Вера и топить-то не умела, а весь двор заметён ровным толстым слоем декабрьского снега. Добраться-то она досюда добралась, даже самостоятельно; но дальше-то что? Что ей тут теперь делать и как долго вообще находиться? Нет ни еды, ни даже воды с собой: снег — и тот как-то пришлось бы растопить.

Вера с досадой цокнула языком, шумно выдохнув и, стащив шапку, устало смежила веки, запрокинув лицо к небу.

Внутри дома было чуть теплее, чем на улице, но Вера шубу снимать не стала, спрятав руки в карманах. В сенях с низким потолком, в который она едва не упиралась макушкой, пахло пылью и затхлостью. Она обречённо оглядела стоявшие неровным рядком пузатые вёдра и жестяные бидоны, горько вздохнув и шагнув по скрипящим под ногами половицам в жилую комнату, потянув выкрашенную белой уже облупившейся краской дверь.

Всё, и правда, осталось ровно так же, как она с детства и помнила. Каменная стенка печи по правую сторону и тёмный закуток за нею; круглый, укрытый

цветастой клеёнчатой скатертью столик с плотно придвинутыми деревянными спинками стульев вокруг, старая тахта под бязевым покрывалом и сервант с керамическими чашечками в красный горох — вот и всё простенькое убранство. Сразу за печкой проём, скрытый застиранной занавеской: он вёл в небольшую импровизированную спаленку с продавленной полутораместной кроватью — Вера помнила, как неудобно всегда было спать на жёстком матрасе и как противно поскрипывала под ним панцирная сетка.

Но сразу за сервантом лакированными чёрными боками блестело древнее мамино пианино — Вера сама, под её чутким руководством, училась на нём когда-то играть, тыкая неопытными пальцами в скользкие клавиши; и от этого воспоминания губы тронула лёгкая улыбка.

Она, бросив сумку на колченогую лавочку возле печи, прошагала к инструменту, придвинув к нему вытащенный из-за стола стул с недостающей в спинке перекладиной. Такой в дни редких посещений маминого дома у Веры всегда был ритуал: она со старинным пианино будто здоровалась, как со старым и позабытым другом, и оно осторожно откликалось тонким дрожанием струн на ласковые движения пальцев.

Подняла клап, из-под которого показался ряд чуть пожелтевших от времени белых клавиш. Пробежалась по ним, едва скривившись от дребезжащей в нотах фальши — конечно, за годы простоя чистота звука потерялась.

Вера пошарила рукой по пыльной поверхности серванта и нащупала на привычном месте длинную ручку настроечного ключа. Сняла лакированную крышку пианино, отвернув задвижки на боковой доске вверх и аккуратно её сняв, прислонив к стене, и провела рукой по рядам тёмных заострённых колков, от которых тонкой тетивой попарно расходились натянутые струны.

Вера снова прошлась пальцами по клавишам первой октавы, настороженно вслушиваясь в до боли знакомые переборы: даже сейчас, расстроенное, мамино фортепиано звучало по-родному, как не звучало ни одно другое — потому что Вера как наяву слышала не дребезжание нот, а лившийся незамысловатой мелодией мамин голос. Она, подцепив колок фальшивящей «ми», легонько повернула ключ в сторону, снова вдавливая до упора клавишу и удовлетворённо улыбаясь.

Знакомые действия отвлекали от пугающего чувства навязчивой неопределённости: делать нужно было бы что угодно, кроме никому не нужной настройки старого пианино, на котором и играть-то некому; но Вера, мысли эти пока отгоняя прочь, погружалась в порядок известных манипуляций. Извлечь звук, повернуть рычажок, снова надавить на податливый и скользкий прямоугольничек из дерева, вслушиваясь в звучание чистой ноты.

Склонившись над распахнутым перед собой фортепиано, она скользнула взглядом в сторону от натянутых струн, заметив вдруг белый целлофановый свёрток в самом углу на дне нутра инструмента, и убрала с клавиатуры руку. Зажатым в пальцах ключом подцепила плотно свёрнутый шуршащий пакет, подтаскивая его к себе вверх по лакированной деревянной доске внутреннего бока фортепиано.

Свёрток, наконец, оказался в руках, и Вера, пыхтя, чуть распахнула шубу, снова опустившись на стул подле пианино. Уже было сложила нетяжёлый пакет на колени, чтобы изучить содержимое, но отвлеклась на донёсшийся с улицы шум мотора. Оглянувшись, она подскочила, кинувшись к окну и пригнувшись возле него: там, возле забора, остановилась слишком хорошо знакомая чёрная машина.

Вера, чертыхнувшись, сунула пакет за пазуху и, стремительно отбежав от окошка, схватила брошенную на скамье сумочку, юркнув в закуток без окон за печкой. Тут, в темноте, на ощупь нашла зазор между гипсокартоновой стенкой и каменным боком печи, втиснувшись в пахнущее пылью и необитаемостью узкое пространство, где с трудом бы поместился, кажется, и ребёнок.

Затылком упираясь в холодный камень, зажала рукой рот, чтобы незваный гость не слышал её сбившегося дыхания, и настороженно вслушалась в звуки потревоженного дома. Входную дверь на крыльце она закрыть догадалась, но вот внутреннюю, в комнату, оставила распахнутой; и теперь с замиранием сердца слушала скрип старых половиц под тяжёлыми шагами.

Откуда кому-то знать, где Вера может находиться?

Она, с досадой зажмурившись, ощутила, как ухает вниз сердце: знала Таня, Вера сама ей о своих планах рассказала. А Таня могла сказать...

Вера в бессильном раздражении легко стукнулась затылком о каменную стену печи, болезненно скривившись.

— Вер? — донёсся до неё приглушённый голос Пчёлкина — это его шаги отдавались скрипом половиц в необитаемом доме.

🌟 ПОЖАЛУЙСТА, ПОСТАВЬТЕ ГОЛОС ЭТОЙ ЧАСТИ!🙏🏻🥹 Спасибо! ☺️❤️