31 часть
Когда наступил вечер, Шэдоу, как всегда, появился в старом доме, неся с собой свёрток, который должен был быть ужином. Его шаги были мягкими, почти бесшумными, как у хищника. На лице — спокойствие, но глаза блестели странным огнём. Он поставил еду на стол, улыбаясь, будто предвкушая реакцию Соника.
Соник молча смотрел, как Шэдоу приближается. Он чувствовал что-то неладное — не было того тонкого аромата пищи, которым обычно сопровождались вечера. Напротив — в воздухе стояло что-то мерзкое, почти кислое.
— Что это? — спросил Соник, не сводя взгляда с обёртки.
Шэдоу не ответил сразу. Его пальцы осторожно развернули ткань… и то, что было внутри, заставило всё тело Соника сжаться. Там, среди запекшейся крови и гнилого запаха, лежала… голова Эми. Когда-то розовая, милая — теперь её глаза были закатаны, а рот искривлён в застывшем ужасе. Вокруг головы были части её тела, словно они были аккуратно сложены как подношение.
Соник отшатнулся, сдерживая рвотный рефлекс. Его взгляд метнулся к Шэдоу.
Тот стоял спокойно. Почти гордо.
— Она хотела отнять тебя у меня, — тихо сказал Шэдоу. — Ты же говорил, что не любишь никого. Но я видел, как ты смотришь на неё. Даже если это не любовь — ты слишком легко пускаешь людей в сердце. Мне пришлось напомнить тебе, кто здесь рядом всегда.
— Ты больной ублюдок… — прохрипел Соник, вцепившись в стол, чтобы не рухнуть.
Шэдоу подошёл ближе, положил руку на его плечо и прошептал:
— Нет, Соник. Я просто люблю тебя по-настоящему.
Соник пытался отойти назад, но ноги будто вросли в пол. Его дыхание стало прерывистым, сердце колотилось, словно в груди забился зверь, рвущийся наружу. Запах, который раньше казался просто тухлым, теперь ударил в лицо всей своей отвратительной правдой — гнилое мясо, кровь, внутренности… и знакомая, такая человеческая нота ужаса.
Шэдоу аккуратно подвинул к нему тарелку. На ней лежали куски мяса — изуродованные, неправильно разрезанные, будто бы разрубленные без опыта. Один из кусков явно был женской ладонью, ногти были покрыты остатками розового лака. Другой — часть бедра, на коже остались следы старых царапин, возможно, от того, как Эми пыталась бороться. Рядом — нечто, что выглядело как кусочек языка, свернувшийся в странной форме.
— Это для тебя, — прошептал Шэдоу, его голос был полон странной нежности, словно он подарил что-то ценное. — Это часть той, кто хотела нас разлучить. Теперь она — часть твоего ужина. Разве это не поэтично?
Соник выронил столовый прибор, даже не коснувшись еды. Глаза его дрожали от отвращения и шока. Он резко встал, и если бы не слабость в ногах, он бы убежал. Он хотел кричать, звать на помощь, ударить Шэдоу, убить его на месте — но тело будто замёрзло.
Шэдоу тем временем взял один кусок пальцами и поднёс к губам Соника:
— Ешь. Мы теперь навсегда вместе. Я кормлю тебя тем, что любило тебя… как я.
Соник резко ударил тарелку, мясо полетело на пол, распространяя зловоние, а лицо Шэдоу исказилось в коротком, но пугающем гневе, прежде чем снова стало маской любви.
— Ты всё равно мой. Даже если отвергаешь — ты всегда будешь мой, Соник.
В комнате стало тихо. Только запах смерти был всё так же густ и невыносим.
Шэдоу всегда был собственником — пугающе болезненным. Его любовь к Сонику была не просто привязанностью — это была одержимость, замаскированная под заботу. Он не переносил ни чьего взгляда, прикосновения, даже упоминания о Сонике от других. Каждая улыбка, каждый жест, каждый разговор, даже самый формальный — вызывал у него приступ ярости, хоть внешне он оставался спокойным, будто бы ничего не произошло.
Но письма... они были другими. Он писал их каждый вечер, тщательно подбирая слова, делая почерк идеальным, добавляя маленькие детали: засушенный цветок, штрих сердца, нарисованный в углу. В этих письмах он говорил о звёздах, о том, как ему нравится, как Соник смеётся, как он помнит каждое его слово. Он писал о будущем, где они будут вместе, и ни один человек, ни одна душа не встанет между ними.
Соник находил эти письма в ящике, на столе, на подоконнике... где угодно. Но он ни разу их не прочитал до конца. Иногда разворачивал, иногда бросал взгляд на первую строчку — и мял, рвал, выкидывал. Он не мог позволить себе почувствовать хоть что-то. Он не хотел верить, что в этом ужасе может быть что-то искреннее. Для него — это была манипуляция, попытка завлечь, запутать, ослабить бдительность.
Он говорил себе, что это не любовь. Это контроль. Болезнь. А Шэдоу — не любящий, а опасный.
Но внутри, в те редкие моменты, когда Соник оставался наедине с собой, он ловил себя на мысли, что одна-единственная строчка из письма цепляет его сильнее, чем он бы хотел:
«Я не умею любить, но я учусь... ради тебя.»
И он тут же выкидывал письмо.
В настоящее время Соник сидел у себя дома, на кухне, склонившись над чашкой остывшего кофе. В комнате стояла тишина, нарушаемая только тиканием старых настенных часов. В углу валялись смятые письма — новые. Шэдоу всё ещё писал. Всё ещё следил. Всё ещё любил... по-своему.
Соник не знал, что чувствовать. Эми больше не было. Его работа в полиции снова стала единственным, где он чувствовал контроль. Всё остальное — будто трещало. Он чувствовал себя одиноким, несмотря на всё, что произошло. Несмотря на весь ужас, всё безумие, часть его будто привыкла к Шэдоу. К его письмам. К его присутствию в тени.
Он достал очередное письмо. Бумага была тёплой, словно только что написана. Аккуратный почерк, мягкие слова.
«Ты всё ещё думаешь, что я монстр. Но ведь ты держишь мои письма... Значит, часть тебя всё ещё читает. А если читаешь — значит, слышишь меня. Значит, не всё потеряно.»
Соник нахмурился и закрыл письмо. Он встал, подошёл к окну и взглянул на улицу. Пусто. Но он знал — он где-то рядом. Шэдоу всегда рядом.
Он не простит.
Он не забудет.
Но... он больше не был уверен, что может уйти от этого.