У виска [10]

С кухни доносился ароматный запах мяса, что, по моим меркам, в нашем доме было редкостью. А еще мама подпевала себе под нос – более странно.

– Что случилось? – с недоумением я села рядом с мамой за обеденный стол, где она нарезала огурец и морковь.

– В смысле? Готовлю ужин, – она посмотрела на меня таким взглядом, словно мы каждый день так и ужинаем.

– Говядину? По запаху, вроде, не курица. А в этом месяце мы уже ели другое мясо.

У нас это почти что деликатес, кроме курицы. И то последнее время обходились даже без нее. Денег мама зарабатывает крайне мало, чтобы нормально питаться.

– Теперь будем есть его чаще! – мама радостно, как-то энергично щелкнула меня по носу и подошла к сковородке.

Я посмотрела на неё еще необычнее.

Средняя школа – лабиринт сплетен, интриг и той информации, которую узнаешь слишком рано. Даже боюсь представить, что тогда выходит в старшей школе, если в двенадцать подростки сходят с ума и готовятся к первому сексу в четырнадцать. Зато я, кажется, отлично поняла, что имеет в виду мама.

Отца я не знала, а она о нем ничего не говорила, только, что он погиб героем. Каким? За что? Мама ни разу не ответила на эти вопросы, хотя задаюсь я ими каждый день. Но поискав в школе в Интернете хоть какую-то информацию, было пусто. Таких же героев никто не знал. Герой ли он на самом деле?

Если мама нашла себе нового «героя» это ее дело. Но, честно говоря, меня это напрягло. Почему, я не знаю.

– Я пойду пока к себе.

– Иди-иди пока, гость скоро придет.

Зачем-то передразнила маму, скривив лицо, пока она не видела, и поднялась в комнату. Любопытно, кто он, чем занимается? И если мы будем ужинать каждый день так, значит ли, что богатый? Ладно, на самом деле меня это совсем не волнует. Радости же не в богатстве, а в людях рядом.

И каждый раз, когда я думаю о близких людях, то вспоминаю его. Майкл. Хороший парень, только вряд ли ему может понравиться такая, как я. Слишком обычная, к тому же бедная. Нас посадили вместе, и теперь мы друзья, вроде бы. Уже год.

– Виктория, пора выходить! – послышался голос мамы вперемешку с дверным звонком.

Бросив очередную библиотечную книгу на тумбу, направилась на кухню. Очень хотелось взять кусок с тарелки, которая осталась без присмотра. Но я же воспитанный человек, пришлось сдержаться. Голос мамы и новый, мужской приближались, пока пара не показалась в кухонном проеме.

– Вот, моя дочка, умница такая, – мама обогнула стол, встав рядом и приобняв меня. До этого она не говорила таких слов. – Виктория.

– Малышка Викки, получается?

– Виктория, – поправила я.

Он странно усмехнулся и ответил:

– А я Генри. Сколько тебе лет? Выглядишь такой взрослой уже и смышленой.

– В следующем году тринадцать.

– Отличный возраст!

– Предлагаю за стол, – прервала его мама и встав у плиты, чтобы перенести еще один кулинарный, по её мнению, шедевр, улыбнулась.

– А где я могу руки помыть?

– Виктория, покажи Генри ванную комнату.

– Хорошо.

Мужчина последовал за мной. Дурацкое чувство, когда тебя сверлят взглядом в спину, заставлял меня ощущать ужасный дискомфорт. Поэтому, чтобы я больше не шла впереди, сделала вид, будто ищу что-то в полке, пока названный Генри моет руки.

– Хорошие девочки всегда должны слушаться, – с теплой улыбкой он зачем-то сказал это.

– Я плохая, поэтому маме со мной тяжело, – под странным воздействием его взгляда я ответила.

– О нет, ты очень хорошая, – он взял меня за руку и погладил костяшки пальцев, пока я не вырвала её.

– Вас не учили, что не надо трогать людей без их разрешения?!

– Прости-прости, – Генри тут же состроил вид печальный, почти убийственный, словно допустил в отношении меня грубейшую ошибку. А так и было.

– Идите первый.

– Без тебя начинать не будем.

– Мне все равно, можете начать.

На самом деле мне не терпелось приступить уже к ужину, но нужна секунда, что переварить такой странный диалог, начавшийся ни с чего.

По-моему, этот Генри избитый идиот среднего возраста. Надеюсь, маме он в итоге не понравится. Хотя пока я только и слышу, что её звонкий смех от его дурацких шуток. Что ж, пауза в ванной как-то затянулась. Не хочу, чтобы Генри думал, будто смог застать меня врасплох тупыми фразами.

Я вернулась на кухню, мама при мне выпила бокал вина, а Генри смачно зачавкал мясом. Тогда я еще не могла подумать, что отворились врата в темноту.

***

Спустя полгода после дня знакомства с ним, он к нам переехал. Каждый приход его в гости был адом, а стало только хуже. Самое обидное, что дома для меня не было защиты. Мама не верила, что со мной вытворяет её мужик что-то ужасное. Хотя синяки и ссадины, пошлые улыбки, касания меня, где не надо и нельзя. Нормальный родитель поверил бы сразу.

И в первый же день после его переезда мы, якобы какой-то чертовой семьей, пошли в магазин. А меня, конечно, никто не спросил, хочу ли я идти. Но так во мне зародилась надежда на спасение.

Двое полицейских стояли на обочине около кафе, а мама и Генри зашли в соседний магазин. Сказав им о том, что мне очень душно, отпросилась постоять на улице. Генри понимал, что никуда не сбегу, а если и сбегу, то меня найдут. И я это тоже понимала. С этими мыслями он даже убедил маму позволить мне остаться. Как только они зашли в магазин и ушли в глубь от витрин, я пошла к копам. В двенадцать лет я еще верила в них.

– Помогите мне, – единственное, что я сказала.

Хотя по синякам на моих руках можно было бы и без слов понять всё. А еще синяк на шее и разбитая бровь (мать, видя это действительно думала, что я лгунья?).

– Чего случилось? – один из них отошел за кофе, а второй сел передо мной на корточки.

– Типо отчим домогается до меня, – спокойно, но не без тремора в руках, ответила я.

Мужчина опешил, а затем осмотрел меня, видно, заметил гематомы и остальное.

– Ты уверена?

– Да.

– Но... – он поджал губы, посмотрев в сторону, я не знаю, о чем думал, но даже если не верить в мою версию с домогательствами, то что меня бьют, ну, видно невооруженным глазом. – Ты уверена?

– У меня синяки, бровь, смотрите, – я вытянула руку, задев его за плечо.

– Где твои родители?

– Какая разница? Просто заберите меня, иначе я не спасусь.

– Виктория! – послышалось за спиной. – Ты что, зачем пристаешь к полицейским?!

Мама и Генри подошли, обступив с двух сторон, теперь я в ловушке. У них не было пакетов, наверное, увидели меня в окно.

– Миссис? – замялся полицейский.

– Клэйман.

– Миссис Клэйман, у вас всё хорошо дома?

Рука Генри легла мне на плечо и сжала его с силой какого-то титана, у меня почти что искры из глаз полетели.

– Конечно, – она приветливо махнула рукой. – Она просто училась кататься на роликах, если вы про её ссадины. Мы образцовая семья.

Ха-ха-ха! Как же мне хотелось рассмеяться, еще и так громко, чтобы весь город услышать эту чушь из уст матери!

– Чего ты завис? Поехали, ограбление там, – мое возможное спасение отвлек его напарник, совсем не обратив внимания на происходящее.

– Прошу прощения, – первый склонил голову, после вернулся в машину.

Еще один урод. Зачем эти люди идут в полицию? Что они делают для граждан, мира?

Понятие справедливости стерто для них также, как для меня теперь спокойная жизни. Я вырасту и стану хорошим полицейским, вместо таких уродов, которые не хотят марать руки. Если вырасту, а то мало ли сколько мне осталось жить после такого. Я уверена, что Генри этого просто так не оставит, и мне придется еще хуже, чем обычно. А до возраста, когда я смогу сбежать спокойно еще очень много и много времени.

– Виктория, не порть репутацию семьи.

Ах да, репутация гнилой семьи. Забыла...

– Не ругайся, Эллен. Наверное, Викки просто что-то интересное хотела рассказать им, но не успела.

Или мне просто не поверили.

– В любом случае, Виктория, мы семья. Хорошая, добрая семья, где все друг друга любят. Да, Генри?

– Конечно! Викки, я тебя люблю до боли, – как же мерзко это прозвучало. Я уже чувствую боль.

***

Майкл, как обычно, провожал меня до дома. Мне не нравилась эта традиция, но он всегда настаивал, что я не могла отказать.

– Почему ты никогда не зовешь меня к себе? – от неожиданного вопроса остановилась. С каких пор он задает такое..

– Это важно?

– Нет, просто любопытно. Ко мне мы ходим, а к тебе никогда.

– Майкл, – разозлившись на него за бестактность и правду, вырвала рюкзак из его рук, ускорив шаг, – я бедная, напоминаю. У меня нищенский дом.

– Викки, пожалуйста, погоди, – он дотронулся до моих пальцев, отчего они сразу похолодели. – Не бери в голову мой идиотский вопрос. Я просто спросил из любопытства, не более. И ничего ты не нищая.

– Спасибо, что я умею зашивать одежду. Иначе все были видели в каком рванье я могу ходить.

Не то чтобы это была ложь, но и правдой это не назвать. Была только одна причина, по которой я не звала Майкла к себе, и наоборот, любила проводить время у него.

– Викки, прости, я дурак.

– Ничего, я тоже дура в своем роде. Увидимся!

– Ты больше не злишься?

– Нет.

И я правда не злилась, как на него вообще можно злиться? На юную, добрую улыбку и светло-карие с желтой крапинкой глаза. Третий год он рядом, или четвертый пошел, не знаю счету. Когда мы сели за одну парту нам было одиннадцать, а сейчас мне уже четырнадцать. И я не знаю человека в своей жизни лучше, чем Майкл.

– Очень жду завтра, чтобы снова тебя увидеть.

Я слабо улыбнулась. Единственный минус Майкла для меня – его идеальность. Странно звучит, но тот факт, что он слишком хороший даже раздражает. Не бывает людей без минусов, а он для меня такой.

Или просто не всё о нем знаю. Но когда-нибудь я найду изъяны, хотя бы один, маленький минус.

Развернувшись я направилась домой, площадь для проживания точнее. И по приближению посмотрела в окна, никого не видно. Надеюсь, дома точно пусто. Открыв дверь, я тихо закрыла её снова. Тишина. Со спокойной душой захотела налить себе воды, чтобы после пойти сесть за уроки. Еды все равно нет, как и всегда.

– Малышка Викки, уже вернулась?

Боже, нет...

Я повернулась, из гостиной на меня смотрел он и по-животному улыбался. С того дня, как он пришел к нам на ужин, мое детство кончилось. Не сказать правда, что оно начиналось когда-то с матерью, но всё же было не страшно. Теперь день и ночь я боюсь находится в этих стенах.

– Вернулась, – постаралась ответить беспечно.

– Знаешь, я часто вижу тебя с тем мальчишкой в окне. Тебе всего четырнадцать, чтобы заводить с ним отношения.

Лучше бы сам понимал, что мне четырнадцать, мудак.

– Он мне не парень.

– Точно? – Генри встал и подошел к столу, около которого находилась я.

Дыхание сразу участилось. Я сжала стакан так сильно, надеясь, что он лопнет в моей руке.

– Честно.

Еще шаг, он стоит напротив. Второй – рядом. Я держусь за край стола, чтобы не упасть. Нельзя ему показывать свой страх, а то он как собака – сразу и без промедлений его учует.

– Маленькая сучка, – он грубо хватает за волосы, сваливая меня на пол, и тащит из кухни в спальню. – Врать ты не научилась, а я тебе говорил уже давно, что никакие парни не должны тебя касаться. Ты же помнишь?

Адская боль, пронизывающая череп, мешала дать ответ. И я бы к черту отрезала эти волосы, но ему это не понравится, я знаю. Тогда мне станет хуже. Хуже, чем когда Генри тащит меня за них через весь дом.

Он отпускает меня, бросая на ковер, рядом с его и материною кроватью. А когда её нет, измываться он любит именно здесь.

– Дрянь, – замахнувшись ударяет по щеке, ранив губу, теперь я чувствую вкус крови. – Ты только моя, малышка Викки. Только моя, – большим пальцем водя по щеке, убирает спутавшиеся пряди волос. Я знаю, что он сейчас сделает. – Если я узнаю, что и мелкий упырь тебя трогает, то я найду, как наказать тебя и его в том числе. Ты же знаешь? – запах алкоголя, с которым он снова провел день, разил от него. Но под ним или без него он мудак.

Я ничего не отвечаю, просто жду своей участи и скорый конец. Горячее, алкогольное дыхание саднит по шее, в которую мразь спустя секунды цепляется зубами, руками блуждает по телу, точнее одной из рук, второй он держит мои. Он касается груди, шеи, бедер, сосков, внутренней части бедер, трусов. Под весом его тела, которым он добавочно прижимает меня, чтобы я не дала деру, я просто жду конца. Он не остановится, пока не сделает мне больно и пока не кончит от этого.

Если бы мне хоть кто-то поверил тогда, хотя бы раз, то не было бы боли, мук и страха сейчас. Мир и без того гнилой, а когда тебе не верит собственная мать, выставляя сопливой лгуньей, еще хуже. Даже ладно она, я никогда не подавала надежд о реальных отношениях мать и дочь с ней. Но полиция, та самая доблестная полиция, о которой снимают так много фильмов и сериалов. Изменила мою веру во всякого рода правильность и отвагу. Поэтому здесь я лежу с задранной кофтой, разбитой губой, а тело какой-то мрази частично прижимает меня. Вторая рука переключается с моего тела на вставший член. Он достает его из штанов, глаза блуждают по моему телу, только губы снова впиваются в шею, оставляя больше засосов. Дрочит, смотря мне в глаза до тех пор, пока сперма не капает на мою оголенную грудь.

– Не гуляй с ним больше.

Этот мудак убирает причинное место в штаны, отпускает мои руки, встает и выходит, а я просто продолжаю лежать, чувствую, как соленые капли из глаз попадают на рану на губе. Не спешу вставать, одеваться, еще что-то. Мне так мерзко, что даже не хочу шевелиться.

Нужно отдалиться от Майкла. За себя давно не боюсь, но за него буду бояться всегда. Не хочу, чтоб и ему досталось из-за меня. Мы все равно никогда не будем вместе. После такого я не смогу подпустить к себе. А это ведь, можно сказать, еще цветочки.

Генри всегда просто бил, трогал и дрочил. Начал с обычных поглаживаний, когда мы познакомились, а потом темп рос. Сейчас так. Будет ли потом еще больнее, я не знаю. Бежать бессмысленно. У меня ни денег, ни жилья, ни работы. И пойти не к кому. Не к Майклу точно. Ему вообще такую часть жизни обо мне знать не стоит. Пусть он дальше думает, что все гематомы и прочее у меня от соседских девок, с которыми я типо не лажу. Хотя в соседях у нас нет детей.

Не знаю, сколько я здесь пролежала, но услышав, как открывается входная дверь, подскочила и ушла в ванную. Сейчас буду час тереться мочалкой. Ночь пройдет в кошмарах, и я начну сходить с ума.

А в школе завтра будут издеваться, называть по стандарту шлюхой или проституткой, как больше нравится. В общем, мой обычный день.

***

Осталось всего пару лет до совершеннолетия, но я надеюсь, что кое-кто сдохнет раньше, чтобы мне не бежать, сломя голову, работать. Хотя планирую найти хоть что-то уже сейчас, это даст мне время подкопить денег на переезд к восемнадцати годам.

Какой прекрасный подарок подарил Майкл. Прям не могу оторвать взгляда от них. Человечки из Лего собраны, якобы по нашему прототипу, да убраны в прозрачный бокс. Никогда раньше такого не видела. Пусть мы и не прям похожи, всё же лица у Лего не изменить, все равно приятно, что он заморочился. Я была бы рада простому «с др» от него.

После случая, когда Генри запретил общаться со всеми кем-либо, а с Майклом особенно, постаралась прекратить любые контакты с парнем. Но Майкл с необычайной силой всегда находил меня и располагал заново. Я не могла сказать правды, почему я бегу от него, да и сейчас не могу. Однако пришлось ставить ультиматум, что он больше меня не провожает до дома и даже района, или нашему общению конец. Я была готова к любому исходу. Сначала он обиделся, ведь причины такого решения я не называла, потом оттаял и вернулся.

Мои разрушенные надежды на что-то с ним...

Я поставила Лего на стол, если мать или Генри у меня что-то спросят насчет этого, можно соврать про каких-нибудь героев из сериала. Ненавижу ложь, поскольку она слишком пагубна, но я хочу видеть его подарок рядом. Только ради Майкла я готова врать.

Теперь можно ложиться спать. Перестала уже выключать ночник, точнее стала включать. Сейчас тоже оставила его, перевернувшись на другой бок.

Странный шепот и мерзкий запах вывели меня из сна. Сначала я ничего не понимала, но, услышав голос более четко, сразу проснулась в надежде подняться и убежать. Только горячая ладонь закрыла мне рот, вторая рука прижала к себе. Он и раньше приходил по ночам, но обычно уходил быстро. Ночник больше не горел, старый мудак всегда выключал его.

– Кажется, – он говорил с придыханием, алкоголь его постоянно тормозил, – я даже тебе не подарил ничего. Пора поздравить мою взрослую девочку.

Спустя несколько шевелений я поняла, что Генри имел в виду. Он подвинул меня еще ближе, так, что я ощутила, как его член давит мне между ног.

Нет. Нет. Нет. Нет. НЕТ!

– Припомни, что я говорил про хороших девочек, они всегда слушаются, – Генри оттянул мои волосы, после обвернул вокруг шеи, и дернул, теперь он нашел им новое применение. – Будет не так больно, если у тебя хватит мозгов не брыкаться.

Словно онемев, я не могла заорать, хотя теперь он переключился на одежду, но продолжая держать мое тело второй рукой, шанс был. Мне хватало сил только на слезы, только на то, чтобы постараться не думать.

Он спустил мне белье и примкнул ближе, больно и неприятно стало уже в этот момент.

– Не надо, – тихо прошептала, теряя последнюю надежду.

– Заткнись, сказал же, – повернув за подбородок мое лицо к нему, влепил пощечину. Снова замазывать синяк.

Но я продолжила повторять эту фразу много, не постижимо много раз. Даже в темноте ощущалась злость, которой он прорастает. Генри развернул со всей силы мое тело и лег сверху. Раздвинув мои ноги, которые я пыталась соединить обратно, сжал мне горло так сильно, что я надеялась, что еще немного и он меня прикончит. Но эта мразь только делала с особым наслаждением мне больно. И когда боль от удушения стала застилать глаза так, что я не могла больше думать ни о чем другом, мышцы ног слабо и податливо отступили его порыву. Он пристроился с немалой жаждой начать процесс, головка его члена упиралась в меня, вызывая жгучую боль.

– Сейчас будет самую малость неприятно, – тут же закрыв мне рот, он резко заходит в меня, отчего я истошно мычу ему в ладонь.

Слезы градом покатились из глаз, и волна огня по телу прошлась адским пламенем. Я зажмурилась, не хотя больше открывать глаза, чтобы не видеть это чудовище, нависающее сверху и продолжающее весь процесс в желаемом для него темпе.

– Да-а, – хрипел он под ухом, – как я давно хотел, мечтал об этом дне.

Болезненные ощущения, как будто тебя режут и поджигают одновременно, отдавали ломотой, под кончиками пальцев даже чувствовалось, словно иглы вставляют. Всё тело мучительно трясло, а внутри, с каждым толчком, рассыпался песочный замок, из которого вытекало чернотой вся безнадежность и разочарование. Когда-то я верила, что Генри такого не совершит, не дойдет, будет обходиться просто лапаньем и битьем, но он сделал. И тогда последнее, что оставалось во мне слепым упованием сломалось, как карточный домик.

Он резко развернул мое тело, положив на живот, но продолжая зажимать рот и держать руки. Так голова была повернута в сторону окна, на стол, где стояли фигурки Лего. Посмотрев на них, мне стало спокойнее. Я перестала мычать, умолять про себя, чтобы он прекратил. Тихая истерика, когда ждешь конца, не шевелясь, а слезы стекают по щекам. Мне наплевать, что теперь будет дальше: как часто он будет насиловать меня, как долго я буду копить на переезд, чтобы свалить, выживу ли вообще здесь. И нет смысла просить помощи, все равно не поверят и в добавок высмеют. Из хорошего только Майкл и его подарок остались, а их я буду беречь.

Как тряпичная кукла я тряслась в руках монстра, пока тот не закончил и не оставил меня в таком же положении, уйдя. Острая боль, пронзающая тело, по нарастанию росла выше, и не хотелось шевелиться, чтобы больше ничего не чувствовать. Но я все равно ощущала тягость внизу живота и огонь между ног. Губа и щеки давно перестали ныть от постоянных ударов, но теперь что-то новенькое. Ненавижу это тело, эти волосы, которые продолжали обвивать в образе удавки горло, эту жизнь.

Я больше не смогла уснуть.

***

На щеках снова слезы. Прошло почти десять лет, а я помню всё. Особенно эти гребанные моменты, не могу их забыть и не забуду.

Я никогда не пойду ни к каким психологам или к кому там надо ходить, не буду позориться, вся боль, сидящая внутри, останется там. Меня не вылечить.

Был бы здесь Майкл, он бы узнал правду сейчас, но пока тут только его подарок, стоящий на комоде, за спиной Генри Лордми. Я бережно храню фигурки, ведь если бы я их тогда не увидела, то, вероятно, моя жизнь закончилась бы в ту же ночь. От таблеток или лезвия. Но они успокоили меня почему-то и делают это до сих пор.

Я ненавижу Лордми не за то, что он сделал с моим телом, а за то, что лишил меня любви и семьи. Из-за него мы никогда не будем с Майклом, из-за него мы не можем стать семьей. Каждый раз, когда парень со всей лаской и осторожностью прикасался ко мне, под ложечкой тянуло, наступала тошнота и боль. И сразу все воспоминания о насилии отдавали в тело, потому я сбегала. Даже привлекательность и любовь Майкла не могли вызвать во мне желания. А ему нужна та, с кем у него будет полноценная жизнь, семья, дети. Но это не про меня.

Я ненавижу Генри Лордми прежде всего за то, что он отнял у меня Майкла.

Дуло пистолета направлено на чертову башку, и я почти нажала на курок.