Преследуя Аделин

– Ты идешь куда, чтобы сделать что? – кричит Дайя в трубку.

Я вздыхаю, покорно прикрывая глаза. – И с кем? Зейдом? Это имя твоего маньяка?

– Да, – я закусываю губу. – Не знаю, был ли у меня выбор...

Я спотыкаюсь на полуслове. Потому что это не совсем правда. Зейд собирался отказать Марку. Но я заставила его сказать «да». У Марка есть информация о Джиджи и, предположительно, ценная информация и для Зейда тоже.

– Послушай, Дайя, я не знаю, во что ввязался этот человек. Но что бы это ни было, это чертовски серьезно. И я могу с уверенностью утверждать, что он действительно пытался избежать этой ситуации.

– Как, черт возьми, это вообще произошло, Адди? – спрашивает Дайя, в ее тоне явственно слышится разочарование.

– Я работала над своей рукописью в «Бейли», когда ко мне подошли Зейд и гребаный сенатор, который представился и сказал, что хочет познакомиться с девушкой Зака. Зейд тогда уставился на него так, будто хочет его убить. И он попросил меня подыграть, пока он не избавится от Марка. Короче говоря, отец Марка был лучшим другом моего прадеда, Джона. Он обещал рассказать мне больше, если я соглашусь пойти на вечеринку.

– Значит, этот человек тобой манипулировал, – огрызнулась Дайя.

Я вздыхаю.

– В общем-то, да, – говорю я и поджимаю губы.

Дайя молчит, и если бы не ее сердитое дыхание на другом конце провода, я бы решила, что она повесила трубку. Я бы не стала ее винить, если бы она так поступила.
Я иду на вечеринку со своим преследователем.
И все ради какой-то информации, которая, возможно, мне даже не поможет.

– Адди, чем этот человек зарабатывает на жизнь?
Я моргаю.

– Я не совсем уверена, если честно, – откровенно отвечаю я.
– Он ведь не «Зед», нет? Потому что это будет полным безумием, но вместе с тем окажется логичным.
Я нахмуриваю брови.

– Почему ты думаешь, что это он? Ты знаешь что-то об этой организации или...

Дайя колеблется, прежде чем признаться:

– Это тот, на кого я работаю.

Мой рот открывается.

Я слышала о «Зед» из социальных сетей и новостных изданий. Это массовая организация линчевателей, созданная для уничтожения правительства. Организация типа «Мы за народ» и, по сути, враг правительства номер один.
Я знала, что Дайя – своего рода мститель, но я и не подозревала, что она делает это для «Зед». В таком случае не похоже, что она знает что-то о связи между Марком и организацией.

И если Зейд действительно тот, за кого она его принимает, то это означает, что теперь я вовлечена в нечто гораздо большее, чем предполагала, даже если Дайя не в курсе этого.
Боже, может ли Зейд действительно оказаться лидером «Зед»? Это объяснило бы его невероятную способность проходить мимо моих камер наблюдения. Но более того, это объяснило бы, зачем он подружился и скрыл свою настоящую личность от того проклятого сенатора. Как, черт возьми, мне так не повезло, что меня преследует самый главный хакер?
У меня же не было ни единого шанса.

– Не знаю, Дайя. Честное слово, не знаю. Я просто... очень хочу раскрыть это дело. Джиджи не заслужила того, что с ней случилось. И я думаю, что Марк может помочь нам разобраться в этом.

– Адди, я люблю тебя, но ты сумасшедшая. Есть и другие пути, тебе не нужно идти на вечеринку чертового сенатора с гребаным маньяком, чтобы добыть информацию. Маньяком, который может оказаться всемирно известным хакером и народным мстителем.

Она права.

Абсолютно верное замечание.

Но я солгу, если скажу, что сегодняшнее посещение вечеринки не всколыхнуло в моей груди что-то потрясающее. Волнение. Прилив адреналина. Чувство опасности. Это будоражит что-то в глубине моей души.

Оно зовет меня, и я слишком слаба, чтобы пренебречь им.
Я никогда не смогу объяснить это Дайе. Она логичная. Рассудительная. Умная. И она, без сомнения, не адреналиновая наркоманка, как я. Она не получает кайфа от опасности.

Мне следовало бы стать каскадером или кем-то в этом роде.

– Я знаю, ты решишь, что я еще более сумасшедшая, чем есть, но, по крайней мере, сейчас я действительно чувствую, что Зейд защитит меня. Вообще-то, я уверена, что защитит.
Наступает очередь Дайи вздохнуть.

– Честно говоря, я в этом не сомневаюсь, Адди. Если он тот, о ком я думаю... то он делает что-то хорошее для этого мира. И он явно одержим тобой в очень нездоровой степени, но, судя по слухам о нем, он – вовсе не типичный маньяк, который собирается тебя убить. Я думаю, он просто очень, очень хочет быть с тобой и делает это в очень жуткой, мать его, манере.
Я смеюсь, хотя это совсем не смешно. Это не повод для шуток, учитывая, что мы не знаем, не перевернется ли он в следующий момент и не убьет ли меня, но мне от этого становится легче.

– Просто, пожалуйста, не забывай, что ты не знаешь этого парня и что у него могут быть не очень хорошие намерения.
Я горько смеюсь.

– Поверь мне, я не забыла.

– Когда вечеринка?

Я кривлю свои накрашенные губы и не спеша осматриваю себя в зеркале. На мне красное платье без бретелек, верхняя половина которого украшена тысячами крошечных бриллиантиков поверх кружева. Нижняя часть прилегает к моему телу, словно вторая кожа, и имеет большой разрез, доходящий до середины бедра. На ногах – золотые туфли с бриллиантовыми ремешками, а волосы падают на плечи крупными волнами.

Сексуально и элегантно.

Его прислал мне Зейд, и моя бунтарская натура почти выкинула его, чтобы отправиться на поиски своего собственного платья. Но тут мое воображение меня предало.
И я не смогла удержаться от того, чтобы представить себе его взгляд, когда он увидит меня в платье и туфлях, которые он сам выбрал для меня. Я ужаснулась бабочкам, которые запорхали у меня в животе от неудержимого желания воплотить эту картинку в жизнь.

– Сегодня, – тихо говорю я, поджимая губы.

Что ты делаешь, Адди?

Зейд заезжает за мной на классическом «мустанге». Металл сверкает в лунном свете, переливаясь, будто был создан специально для того, чтобы на него смотрели после заката.
Я дрожа спускаюсь по ступенькам крыльца. Плотнее кутаюсь в свое длинное пальто, отчасти чтобы укрыться от прохлады, а отчасти чтобы отогнать тревогу, поднимающуюся внутри.
Не могу сказать, есть ли у меня плохое предчувствие насчет сегодняшнего вечера или нет. Я знаю только одно: что бы ни случилось, сегодня я увижу Зейда в совершенно новом свете и узнаю о нем много нового. Того, что может заставить меня ненавидеть его еще больше... или меньше.

И последнего я боюсь больше всего.

Прежде чем я успеваю подойти к машине, дверь со стороны водителя распахивается, и из нее появляется нога. В костюмных брюках.

Кислород в моих легких кристаллизуется, когда Зейд делает последнюю затяжку сигаретой, а затем бросает ее на землю и затаптывает. Из его рта вылетает дым, и он смотрит на меня из-под своего капюшона.

Господи Иисусе.

– Не надо мусорить, – хрипло говорю я, получая в ответ легкую ухмылку.

Он нагибается, подбирает окурок и кладет его в карман.

– Прости, детка, – шелестит он. – Больше такого не повторится.

Я едва произношу «спасибо», слишком очарованная темны м богом, стоящим передо мной.

От него просто захватывает дух. И мне хочется обвинить холодный осенний воздух в том, что в моих легких застывает лед, но я знаю правду.

Зейд одет в полностью черный костюм. Каждый сантиметр ткани подогнан с точностью до миллиметра; он сидит на нем безупречно, облегая его мускулистые руки, подтянутую талию и мощные бедра.

Мои колени слабеют вместе с моей решимостью.
У меня возникает безумное желание развернуться, войти обратно в дом, перегнуться через диван и позволить ему вытрахать из меня остатки здравого смысла.
Я хочу впасть в исступление от его члена, и, что еще хуже, я уверена, что он превзойдет все мои ожидания, если я ему это позволю.

Бог?

Я даже не успеваю закончить эту мысль, как он уже идет ко мне, на лице его красуется порочная ухмылка.

Черный костюм только затемняет его ауру. Зейд – это Аид, вышедший из преисподней и посеявший хаос в моей тихой жизни. Колдовской шрам, рассекающий его почти белый глаз, и второй его практически черный глаз – это сочетание, которое могло было быть создано только в аду.

Это просто чертовски несправедливо.

– Ты чертовски восхитительна, – рычит он, приближаясь ко мне, его блестящие ботинки отражают лунный свет. Его голос глубже, чем обычно – более прокуренный. Более смертоносный.

Только когда его рука поднимается к моему лицу, я замечаю, что он держит красную розу. Он засовывает цветок мне в локоны, сдерживая улыбку.

Я задерживаю дыхание. Я чувствую себя как мышь, попавшая в ловушку, пока мой хищник облизывает губы, готовый съесть меня живьем.

Прежде чем я успеваю открыть рот, он прижимается ко мне, вцепляется в мое пальто и сдергивает его с моих плеч. Я охаю, ошеломленная его действиями и холодом, лизнувшим мою кожу.

– Что за...

– Ты надела платье, которое я тебе купил, – прерывает он, блуждая своими разноцветными глазами по всему моему телу.

Я сглатываю и встречаюсь с ним взглядом.

– Я надела его, потому что это удобно. Ненавижу ходить за покупками.

Он едва обращает внимание на мои слова – мы оба знаем, что я надела его не поэтому – и сосредотачивается на каждом сантиметре моего тела. В его зрачках бьется пламя, и жар в его взгляде усиливается.

Мое пальто болтается в его руке, и я бросаю на него взгляд, желая, чтобы оно волшебным образом снова очутилось на моем теле.

На моем лбу выступает холодный пот. Я чувствую себя незащищенной, и то, как он смотрит на меня, обжигает меня изнутри.

Мне просто... чертовски неуютно в данный момент.

Я выжидающе протягиваю руку.

– Ты закончил держать мое пальто в заложниках? Мне холодно.

Его глаза наконец возвращаются к моим. По моему позвоночнику пробегает дрожь, опускаясь к пораженным нервным окончаниям.

Боже, то, как он смотрит на меня, должно быть запрещено законом.

Вместо того чтобы выполнить мою просьбу, он берет мою протянутую руку в свою и внимательно осматривает ее, сосредоточенно опустив брови.

– Какого черта ты делаешь, Зейд?

Малейший изгиб его губ – и у меня мгновенно пересыхает во рту. Я никогда не смогу забыть, как легко он превращается из человека в зверя.

– Пытаюсь представить, какое кольцо будет лучше всего смотреться на твоем пальчике, – негромко говорит он. Словно он только что не заставил мое сердце подскочить к горлу.

Сглотнув, я отнимаю у него руку.

– А что, если я не хочу? Я откажусь от него.

Медленно он поднимает глаза к моим, и сила его взгляда заставляет меня задуматься, почему я не могу хоть раз уступить. Это сэкономит время и оградит меня от демонстрации его выдержки, которая еще ни разу его не подводила. По крайней мере, не полностью.

Наверное, я просто пристрастилась к страху и волнению, которые он пробуждает во мне, когда смотрит на меня... вот так.

Как зверь, готовый сожрать свою жертву мучительно медленно. И я надеюсь, что он действительно не будет спешить. Затянет пытку пребывания между зубами Зейда.
Его рука медленно движется вверх по моей груди, мягко касается пальцами моей шеи. А затем – в одно мгновение – его рука смыкается вокруг моего горла, крепко сжимая его.
Я задыхаюсь, мои глаза расширяются, когда его губы расплываются в зловещей улыбке.

– Вместо кольца я могу надеть на твою красивую шею ошейник. Тогда у тебя не будет возможности сказать «нет». Ты просто будешь моей хорошей девочкой, которая делает все, что скажет ей хозяин. Так тебе больше нравится, детка?

– Нет, – рычу я, но по вкусу это похоже на ложь. – Я тебе не принадлежу. И никогда не буду.

Его глаза сужаются, и мое сердце падает.

– Сними мой ремень, Аделин, – я молча смотрю на него и не шевелюсь. Его рука сжимается крепче. – Заставь меня попросить еще раз и узнаешь, что произойдет.

Сжав зубы, я протягиваю руку и расстегиваю черный ремень на его талии. Я срываю его, не заботясь о том, что кожа может порваться. Он покачивается от движения, но только ухмыляется.

Он зол.

Я держу ремень между нами так, словно в моих руках мертвая змея. С ухмылкой на самодовольном лице Зейд вырывает у меня ремень и отпускает мое горло.

И в тот момент, когда я делаю глубокий вдох, он накидывает ремень на мою шею, продевает его в пряжку и затягивает. Мои глаза выпучиваются, словно у рыбы, и пока ремень сжимается, металл впивается мне в кожу.

Змея не умерла – она превратилась в питона, обвившегося вокруг моего горла.

Мои руки инстинктивно хватаются за ремень, но Зейд откидывает их.

– Ты можешь дышать, мышонок. Не паникуй.

Проходит несколько секунд гипервентиляции, прежде чем я понимаю, что он прав. Я в самом деле могу дышать. Просто не очень глубоко.

Когда я успокаиваюсь, на мои глаза наворачиваются слезы, и я с яростью смотрю на Зейда. Его усмешка лишь становится шире.

– Думаю, этого пока достаточно, – бормочет он, наблюдая за моим дрожащим телом.

Налетает ледяной ветер, и я вздрагиваю от него, по моей обнаженной плоти разбегаются мурашки.

– Теперь вставай на колени.

И снова мои глаза расширяются, но на этот раз от возмущения.

– Ты, черт побери, должно быть...

Он затягивает ремень сильнее, и я закашливаюсь. Взглянув на него еще раз, я захлопываю рот, задираю платье и опускаюсь на колени, следя за тем, чтобы ткань оказалась собранной между ног, подальше от грязной земли.

Я не собираюсь портить это платье, чтобы он смог потом воспользоваться этим.

Удерживая в одной руке конец ремня, Зейд жестом указывает на свои брюки. Я с рычанием расстегиваю пуговицы и молнию, чуть не поперхнувшись, когда его член вырывается на свободу.

Боже, не думаю, что когда-нибудь привыкну к нему. Он намного больше по меркам среднестатического человека. Трахать кого-то таким просто бесчеловечно.

Задыхаясь, я даже не дожидаюсь, пока он отдаст еще какой-нибудь приказ из своего тупого гребаного рта. Я хватаю его член и заглатываю его целиком.

Или пытаюсь это сделать.

Я не успеваю проделать и половины пути, как он вцепляется мне в волосы, вырывая из них пряди, и резко вдыхает.
– Проклятье, Адди. Я не...

На хрен его.

Борясь с его хваткой, я снова заглатываю его, проводя языком по шелковистой поверхности его члена и пробегая кончиком по венам и нижней части головки.
Теперь он – тот, кто задыхается.

Я поднимаю на него глаза, слезы все еще застилают мне веки, и я проталкиваю его глубже. Он смотрит на меня с благоговением и таким напряжением, что кажется немного безумным.

Рыча от удовольствия, он затягивает ремень туже, и у меня темнеет в глазах. Но если он думает, что это меня остановит, то он заблуждается.

Раздув щеки, я сосу сильнее. Борясь с его силой, даже пока он выжимает жизнь из моих глаз.

Я обхватываю рукой ту длину, до которой не может дотянуться мой рот, даже когда чувствую, как он прорывается сквозь барьер моего сжатого горла. Я заглатываю его так глубоко, как только возможно, а моя рука все еще не до конца охватывает его длину.

Двигая рукой, я скольжу накрашенными губами вдоль его члена и думаю о том, как хочу его убить. И когда мое зрение начинает меркнуть по краям, я думаю, кто из нас умрет первым.

Один – от недостатка кислорода, а другой – от недостатка крови, когда я сожму зубы.

Он стонет еще глубже, его глаза сверкают, прежде чем вспыхнуть ярким пламенем.

– Похоже, этот ротик умеет не только бесполезно угрожать.
Задыхаясь, я провожу зубами по его члену, убеждаясь, что он читает намерение в моих глазах. Он обнажает зубы.

– Я, черт возьми, осмелюсь на это, маленькая мышка. Думаешь, я не успею сломать тебе челюсть, прежде чем твои зубы прорвут кожу? Рискни.

Я испытываю искушение. Но верю ему. Если мои зубы вонзятся слишком глубоко, моя челюсть окажется на земле, а шея, скорее всего, свернется, стоит ему потянуть за ремень достаточно сильно.

Я стараюсь, чтобы он заметил бунт в моих глазах. Я не убираю зубы, но и не пытаюсь причинить ему боль. Вместо этого я делаю совершенно противоположное тому, что он ожидает.

Я закатываю глаза так, будто только что вкусила кусочек самого восхитительного десерта, который когда-либо пробовала, и стону, обхватив его член губами, посылая вибрацию, которая проходит по всей его длине.

Он выругивается, и ремень слегка ослабевает. Я работаю над ним усерднее, пока он не начинает издавать глухое рычание – звук настолько дикий, что наверняка заставляет животных в этом лесу разбегаться прочь.

Хищник на свободе, но это я ставлю его на колени.

– Ты притворяешься, Адди, – произносит он, обращаясь ко мне. – Но не притворяйся, что твоя киска не исходит слюной так же, как и твой рот.

Как бы я ни хотела сказать ему, что он ошибается... я не могу. Сырость между моими бедрами – достаточное тому доказательство. Но он не сможет получить и это. Он не сможет лишить меня власти и превратить меня в лужицу желания и отчаяния. Поэтому я сжимаю бедра и игнорирую потребности своего тела.

Мои глаза неотрывно смотрят в его почти безумные глаза, и рука в моих волосах сжимается до тех пор, пока я больше не в состоянии двигаться по собственной воле. Это единственный признак того, что его контроль ослаб. Ремень снова затягивается, и моя голова остается неподвижной, пока он вгоняет свой член мне в горло.

Я задыхаюсь, из моих глаз льются слезы, но это только еще больше распаляет его. Он почти вынимает член из моего рта, а затем начинает двигать бедрами, снова заполняя его до отказа.

– Ты проглотишь мою сперму, как положено хорошей девочке? – вырывается у него.

Я не могу ни пошевелиться, ни ответить ему. Единственное, что я могу сделать, это вжаться в него сильнее, когда он входит глубоко в мое горло и изливается там.

– Проклятье, Адди, – рычит он, наполняя мой рот быстрее, чем я успеваю глотать. Его семя соскальзывает с моих губ и стекает по подбородку.

Я не могу дышать. Я не могу больше думать. Мои легкие лишены кислорода, и именно тогда, когда мне кажется, что я теряю сознание, он с очередным хрипом выталкивает себя наружу и ослабляет ремень.

Я глубоко вдыхаю, закашливаюсь и хриплю, пытаясь вернуть все, что потеряла. Воздух. Моральные принципы. Даже часть волос.

Но я не потеряла своего чертового достоинства. Я взяла ситуацию под свой контроль. Это случилось на моих условиях, а не на его.

Фыркая, я вытираю рот и благодарю Бога, что на мне стойкая помада, на которую уйдет ведро масла, чтобы просто смазать ее. Я встаю и вытираю глаза, убирая из них тушь и подводку, пока он укладывает себя обратно и застегивает свой ремень.
Затем я поправляю платье, вынимаю из волос розу и прохожу мимо него, выхватывая из его рук свое пальто и бросая на него мимоходом взгляд.

Его темная улыбка следует позади меня, но каким-то образом его длинные ноги все равно успевают проглотить расстояние быстрее. Он опережает меня и открывает мне дверь с довольной ухмылкой на лице.

– Твоя карета готова, детка, – произносит он низким и сладким голосом.

О, каким прекрасным джентльменом ты притворяешься.
Я с усмешкой смотрю прямо на него, проскальзывая внутрь, отказываясь смущаться. Дверь захлопывается, и меня окутывает запах Зейда. Кожи, пряностей и дыма.

Весь салон машины отделан черной, мягкой, промасленной кожей. Но что лишает меня дара речи, так это гаджеты, украшающие его машину. Здесь так много переключателей, экранов – даже ноутбук? – и так далее, что я даже не знаю, на что, черт возьми, я смотрю.

Когда он опускается на свое место и заводит машину, я прижимаюсь к двери. Мы погружаемся в тягучую тишину. Она не неловкая, но напряженная. Заряженная. Сексуальное напряжение в машине словно пальцами водит по моей плоти и поднимает мурашки у меня на коже, как зомби из могилы.
То, что произошло снаружи, ощущается как прелюдия к чему-то, что я не уверена, что переживу. Я вдыхаю статический воздух, и мне кажется, что с каждым вдохом я раздираю одежду, только что побывавшую в сушилке.

– Как далеко нам ехать? – спрашиваю я, мой голос хриплый и грубый. Горло будет болеть еще несколько дней.

Он смотрит на меня, его рука сжимает руль крепче. До этого момента я и представить себе не могла, что акт управления автомобилем может выглядеть настолько порнографически.
– Двадцать минут, если не будет пробок.

– Думаю, сейчас самое время объяснить, для чего все это нужно. Чем ты вообще занимаешься? – спрашиваю я, разговор с Дайей еще свеж в моей памяти.

– Я взламываю правительственные и военные базы данных и раскрываю преступления против человечества. А еще я занимаюсь более личными делами и внедряюсь в жизнь чиновников, которые доказали свою коррумпированность или причастность к нехорошим вещам.

Мой рот открывается, но из него не вылетает ни звука.
Твою мать.

– Ты – Зед.
Его улыбка становится шире.

– Наконец-то поняла. Это Дайя тебе сказала?

Мои глаза расширяются.

– Ты ее знаешь? – недоверчиво спрашиваю я.

Он пожимает плечами.

– Она одна из сотен тех, кто работает в моей организации, – спокойно поясняет он. – Я не знаю ее лично. И уж точно никогда не встречался и не разговаривал с ней. Но я знаю всех, кто работает на меня.

Я качаю головой, ошеломленная.

– Ты ее босс?

– Думаю, можно и так сказать. Я создал свою организацию с нуля, и когда появилась необходимость, я набрал много людей. У всех свои задачи и люди, которым они подчиняются. Но у всех нас одна цель.

– И какая же? – с нажимом спрашиваю я.

– Вернуть девочек домой.

Моя грудь сжимается, и у меня внезапно возникает желание... не знаю, сделать что-нибудь. Я не знаю, что я чувствую – для начала, полное недоумение.

Я отворачиваю голову и смотрю в окно, обдумывая его слова. Он откровенен, но у меня такое чувство, что он все еще что-то скрывает.

– Значит, ты помогаешь спасать детей и женщин от секс-торговли, – заключаю я. Несмотря на то, что это не похоже на ложь, это кажется слишком... простым.

– Да, – подтверждает он. – Я подрабатываю на стороне, чтобы приносить средства на содержание организации. К счастью, это позволяет мне, моим сотрудникам и каждому выжившему, которого мы спасаем, жить безбедно. Но это не единственное, чем мы занимаемся. Правительство использует свои преимущества не только для того, чтобы красть детей. Освобождение от рабства детей и женщин – это лишь моя основная задача.

– Ладно, – медленно произношу я, стараясь не обращать внимания на трепетание в животе. – В чем именно замешан Марк?

Он вздыхает, крепче сжимая пальцы на руле.

– Он провел садистский ритуал над ребенком. Что-то вроде жертвоприношения. Кто-то записал и слил видео, как это произошло, а недавно просочилось еще одно.

Я сжимаюсь, закрывая глаза от боли в груди. Как кто-то мог сделать что-то настолько мерзкое?

– Дайя знает об истории с Марком?

– Нет. Ритуалы и участие Марка в них держатся в секрете. Я не готов обнародовать их, пока не покончу с ними. Этим я занимаюсь в основном в одиночку.

Я киваю, понимая подтекст. «Не говори Дайе».

– Так вот почему у тебя другой псевдоним. Почему бы мне тоже не взять другое имя?

– Потому что ты просто обыватель, и выяснить, кто ты на самом деле, будет так невероятно просто, что это почти смешно. А вот что касается меня – не очень, – отвечает он, снова ухмыляясь в мою сторону.

Тьфу. Это высокомерие.

Его лицо становится серьезным.

– Вот почему я не хотел тебя впутывать. Но, боюсь, Марк уже обратил на тебя внимание, и я бы предпочел, чтобы ты была рядом со мной. По крайней мере, так я буду знать, что ты в безопасности.

Я поворачиваюсь к нему лицом, пристально глядя на него. Он расслаблен в своем кресле, его длинные ноги широко расставлены, одна рука перекинута через руль, а вторая лежит на подлокотнике между нами.

Я заставляю себя сосредоточиться и не обращать внимания на то, как сжимается моя грудь от одного взгляда на него.
То, что солнце красивое, не означает, что на него не опасно смотреть, Адди.

– Я верю, что ты защитишь меня от Марка, но кто защитит меня от тебя?

Его взгляд окидывает меня с головы до ног, и его глаза пылают собственничеством.

– Тот, кто попытается, в итоге умрет.

Мои глаза сужаются.

– Как ты можешь работать над спасением женщин и при этом активно пресле довать других? – бросаю я вызов, вздергивая бровь.

У него хватает наглости выглядеть позабавленным. Я понятия не имею, что может быть смешного в том, чтобы преследовать кого-то.

– Я никогда никого не преследовал до тебя, – просто отвечает он. – По крайней мере, вне моей работы. И уж точно не в романтических целях.

Я делаю недоверчивое лицо.

– Это должно заставить меня чувствовать себя особенной?
По его лицу скользит медленная, злая ухмылка, и его нисколько не беспокоит мой все более испепеляющий взгляд.

– Я не против, если это так.

Мне хочется дать ему пощечину. Но этому засранцу, вероятно, даже понравится, а затем он развернется и даст мне пощечину в ответ. И моему тупоголовому «я» это тоже, наверное, понравится.

Я долбанутая на всю голову. И иметь дело с этим человеком для меня – непосильный стресс. Это никак не идет на пользу моей коже.

Презрительно хмыкнув, я отворачиваюсь к окну и провожу остаток пути в напряженной тишине. Атмосфера только обостряется, и я не могу сказать, потому ли это, что я теперь знаю, что он какой-то мститель, спасающий детей и женщин от злых людей, или потому, что он признался, что стал психопатом только ради меня. Тем не менее, оба эти пункта изменили мое отношение к нему.

Последнее отнюдь не отменяет того факта, что пять минут назад он засунул свой член мне в горло и душил меня ремнем.

Но это, черт побери, так.