Часть 1
Было весьма прохладно. Я никогда не любила зиму и постоянно замерзала. Конец января, погода вроде никогда не была такой холодной, как сейчас. Над городом нависли сумерки. Но мне было не до этого.
Каждый год я приходила сюда, в один и тот же день, в одно и то же время. И сегодня я не стала делать никаких исключений. Я медленно шла вдоль могил, не выискивая имён, потому что знала расположение нужной мне могильной плиты наизусть. Не могла, конечно, указать точных координат в меридианах и градусах, но это и не было так необходимо. По крайней мере мне.
В руках у меня был букет роз из чётного количества цветов. Я шла на свидание, но к человеку, которого больше нет. Я больше не могла прикоснуться к нему, заговорить с ним. Хотя почему, говорить я с ним могла, но ответа больше никогда не услышу. Если только додумывать всё самой...
Что бы он ответил мне? Возможно, положительно, а возможно, нет. А может, и вовсе бы промолчал. Я любила рассуждать именно так в этот день, когда на город опускались сумерки. Ещё вроде бы и солнце не зашло за горизонт, но оно уже близилось к этому. Солнце покинет меня и взойдёт у кого-то другого. Наверное, более счастливого, нежели я. А может, и нет. Ведь есть люди и несчастнее меня, я уверена.
— Долго нам ещё? – раздался еле слышный голосок позади меня.
Я обернулась. Да, за мной тихонько плелось моё маленькое чудо. Из-под его шапочки во все стороны торчали непослушные тёмные волосы, и благодаря шарфу, который скрывал добрую половину лица, остались поблёскивать большие глазки.
— Милый, давай ручку, уже скоро. Мы ещё и прийти-то не успели, а ты уже устал, да? – ласково ответила я, взяв сынишку за руку.
— Я не устал, я просто не люблю такой холод, – сын, как и я, поёжился, уставившись на меня своими глазками такого же цвета, как и мои. Но его глазки были более глубокими.
— Вот мы и пришли, дорогой, – ответила я.
Вот и она – до боли знакомая могила.
Мальчик с интересом смотрел на меня. Я же присела на корточки, расчистила от свежевыпавшего снега надпись на надгробье. Долго и пристально глядела на мраморную плитку не в силах отвезти глаз. Сынишка уже начал дёргать меня за капюшон, чтобы я очнулась. Тогда я резко привстала и сказала:
— Прости, прости...
Вытащив из букета две розы, я положила их на плиту. Самые красивые розы, тёплые от моих ладоней. Теперь они спокойно покоились на холодном мраморе гробовой плиты.
— Мамуль? Мам?
Я не ответила, а, опустив голову, смотрела исподлобья на плиту. Внутри меня всё сжалось. Казалось, кто-то залез мне внутрь и жёстко сжал моё сердце до такой степени, казалось, оно вот-вот перестанет биться.
Однажды мне приходилось испытывать медленную остановку сердца. И когда я стояла здесь, на миг я почувствовала, что эти ощущения вновь возвращаются, и я упаду ничком рядом с могилой.
Я сжала в кулак правую ладонь, она судорожно затряслась. Не думала, что эмоции так сильно меня накроют.
— Мамочка? – более отчётливо звал меня сын, похоже, он приспустил шарф, закрывавший его лицо до этого.
От меня ответа не было, я снова присела к плите и поцеловала надпись. Вдруг слёзы полились ручьём из глаз. Это было невозможно сдержать. Я закрыла одной рукой лицо.
— Мама, что с тобой? – сын кинулся ко мне и стал убирать руки от моего лица.
— Как считаешь, – вдруг заговорила я, – когда человек теряет другого человека, это больно?
— Ну, я процентов на восемьдесят уверен, что да... – неуверенно ответил сын.
Я улыбнулась, несмотря на то что в душе рыдала. Ах, он, мой маленький забавный мальчишка, уже считает по процентам!
— Ты прав, милый, – кивнула я, – а вот как думаешь, стоит ли тогда скрывать свои эмоции, если этот человек занимал слишком много места в твоей жизни?
— Думаю, не стоит, мам... Хотя я не совсем уверен, что стоит при этом сидеть на снегу... Вставай, мам, поплачем стоя!
Я снова улыбнулась и встала, отряхнувшись от снега. Сынок помог мне.
— Милый, пожалуйста, оставь меня на пару минут, ладно? Отойди к дорожке, я подойду к тебе. Смотри, как солнце заходит. Красиво же? – я не хотела, чтобы мальчик видел мои слёзы.
Его серые глаза загорелись огоньком интереса, отчего стали отливать немного голубым оттенком. Он понимающе кивнул и отошёл, любуясь на заходящее солнце. Я же снова присела на корточки к могиле и тихо-тихо заговорила:
— Здравствуй, родной...
Мне никто не ответил.
— Сколько времени прошло, но я не забыла тебя.
Ответа не прозвучало, я не могла остановить слёзы. Они падали горячими каплями на мраморную плитку, и снег мгновенно таял.
— Я помню тебя до сих пор, веришь, нет? Правда. Каждый год я тут, каждый год розы, самые лучшие, для тебя. Каждый год я выпиваю где-нибудь в изакая или дома виски, хотя я же не пью, ты знаешь. А в этот день пью за тебя...
Я вдруг замолчала, прислушиваясь к тишине. Сын ходил туда-сюда, позади меня, но не нарушал моего монолога. Где-то вдалеке были слышны звуки шин, музыка и даже, если прислушаться получше, разговоры. Но не тут. Тут мне никто не отвечал. Я вытерла слёзы рукавом и продолжила:
— Я очень-очень ценила тебя, хотя ты и не замечал, возможно. Да, я была дурой иногда. Я строила из себя «Мисс Серьёзность», а сама была маленькой девочкой, которая даже, оказывается, соображать как следует не умела... Ты прости, если осуждала. Я не со зла, честно... – я приобняла плиту, сама не зная зачем. Я жаждала ответа, но его не было.— Чёрт, ну что же ты так? – заплакала я, уже не сдерживая слёз.
На плиту закапали градины горячих слёз.
— Мам, хватит, слышно от дорожки, как ты сопишь, – сынок положил мне руку на плечо. – Розы же повянут от твоей грусти...
— Да-да... – я встала, огляделась, подняла оставшийся букет и, вытерев слезы, вдохнула полной грудью. – Идём.
Сын взял меня за руку, а я ещё раз напоследок взглянула на могилу. Казалось, что, может быть, я услышу ответ. Но нет, ответа не было. Я с грустью отвернулась. Вот уже столько лет я не могла смириться, что ответа не последует больше. Никогда.
Мы направились дальше. Да, я пришла сюда навестить не одного дорогого мне человека. Были ещё.
Мы неспешно шли по тропинке, солнце слепило глаза, пусть и шло на закат. Сын крепко держал меня за руку, будто боялся потерять; будто был ответственен за меня, и не я его вела, а он меня. Я с нежностью поглядела на него. Лицо его было серьёзно, видно, что он переживал за меня. Не понимал до конца, отчего я плачу, и сам заплакать не мог. Но мои слёзы не радовали его.
— Тебе нравится закат, мой хороший? – спросила я, заведя разговор на совершенно постороннюю тему, дабы извиниться перед ним за свой эмоциональный порыв.
Мальчик сначала молчал, потом пристально взглянул на меня и сказал:
— Мне нравится раннее утро или глубокая ночь. Знаешь, когда всё точно определено. А тут... И не вечер уже, но и не ночь ещё. Что-то промежуточное. А промежуточное, думаю, не совсем логично. Двойственно. А двойственное – это сметённое, неясное. Я не люблю неясности. Но, тем не менее, мам, закат красив, я не могу спорить.
Я умилялась его речам. В свои семь лет он размышлял куда лучше меня.
— А тебе нравится закат, мам? – спросил он, немного выдержав паузу.
— Не зимний. Летний закат, осенний, но не зимний. Зима слишком холодна, чтобы показать всю прелесть заката. Он красив, но он не манит меня, – ответила я.
Мы подошли к следующей могиле. Она была расчищена, да и следы возле неё имелись. И цветы тоже. Видимо, тут часто бывали. Я не злилась. Я знала, что тут бывают. И я скромненько подошла, будто боялась кого-то задеть или разбудить, и положила две розы. Смотрела на плиту и понимала, что и этот человек, как-никак, а был дорог мне. Я не знала хорошо его, в общем-то, совсем не знала, и всё же, я прониклась к нему чем-то. К этому человеку. Слёзы уже не капали с моих глаз, глаза лишь слегка увлажнились. Сын читал надпись на плите. Я присела рядом с плитой и сказала лишь одно:
— Надеюсь, ты обрёл покой. Я скучаю, иногда.
Я слегка улыбнулась. Солнце уже наполовину зашло за горизонт. Мой сынишка вопросительно поглядел на меня, но у меня в руках всё ещё оставался букет. Я вытащила из него ещё две розы и положила у соседней плиты. Не знаю, зачем. Человек, находившийся рядом, не был мне близок, да и дорог. Просто положила и всё. Я даже не знала его. Но мне было всё равно.
— У тебя в руках всё ещё розы, уверен на сто процентов, что мы продолжаем путь, да, мам?
— Да, мой хороший, – кивнула я.
Мы шли дальше, в глубь кладбища. Слёзы всё ещё наворачивались мне на глаза, но я не могла плакать. Ради сына, я не могла плакать! Я лишь думала про себя. Думала о том, как они были мне дороги и как они ушли. Они ушли странно, быстро, сами того не ожидая. Они не заслужили этого, как я думала. И я точно знала, что так и было.
Следующая могила тем более была ухожена, и тропинка к ней была вытоптана вполне хорошо. Я подошла к плитке и положила две розы, сказав на ходу:
— И Вам здравствуйте.
Да, могилу посещали довольно часто. Фотография на плите была цветной, человек на ней был изображен весёлым, можно даже сказать, беззаботным. Это лишь на первый взгляд. Я долго глядела на фотографию, вспоминая этого человека.
— Я помню лишь хорошее, – выдавила из себя я.
И постояв ещё минут пять, я почувствовала, как сын теребит меня за рукав.
— Ма-а-а-ам...
— Идём, последняя осталась.
Мальчик кивнул, и мы пошли к последней могиле, в моей руке осталось всего две розы.
— Мама, а кто все эти люди? – спросил сын, я никогда до этого не брала его с собой сюда.
— Сейчас, погоди, пожалуйста...
Мы быстро подошли к следующей, последней могиле. К моему удивлению, она была посещаема, хотя... Кто бы её посещал? Маленькая тропинка была протоптана маленькими ножками. Я небрежно кинула на плиту розы и уставилась на неё.
Сын, в это время немо шевеля губами, читал надпись на плите. Я же сощурила глаза и сверлила плитку взглядом. Нахмурилась, слишком нахмурилась.
— Мам, что такое?
— Солнце в глаза светит... – ответила я, отворачиваясь от солнца спиной к могиле.
— Так ты расскажешь мне?
— Да, конечно. Ещё кое-что, – я подошла к могиле, присела и, близко-близко наклонившись к плите, прошептала: – Надеюсь, ты там горишь! – зубы мои заскрипели, я встала.
Наверное, Вы бы не меньше моего сынишки хотели знать, кто же они. Что ж, я Вам расскажу... Впереди можно было различить фигуры, движущиеся к нам. Пока они идут, я успею Вам всё рассказать. Я успею...