Люциферов писарь

В этот же день, но несколькими часами ранее, писарь Тотмес готовился начать свой рабочий день. Его каморка была немного больше, чем у Антона, но имела более хаотичный вид. Посреди стоял большой дубовый стол, на нем парафиновая свеча, посередине — подставка с углублением, а остальное пространство по углам стола было завалено пергаментами. Для более ровного освещения, на стене висела масляная лампа, которыми в городе пользовалась повсеместно.

Заполненные вчера бумаги со стола нужно было убрать и сложить в архив до начала рабочей смены. Именно этим он и занялся. Быстро и без разбора, но очень аккуратно, засунув всё в ближайшую пустую папку и написав на ней вчерашнюю дату, писарь водрузил её на верхнюю полку шкафа. Сам шкаф, конечно же, архивом не являлся. Он использовался в качестве временного прибежища для пергаментов, которые раз в неделю Тотмес относил в настоящий архив, находящийся на горе Сигил.

До начала работы оставалось около десяти минут, и необходимо было сделать еще несколько обязательных приготовлений. Открыв сервант, стоящий в дальнем углу, писарь извлек из него большой узорчатый бокал и зачерпнул из стоявшей рядом амфоры вино.

Отпив пару глотков, и плюхнувшись в своё массивное кожаное кресло, поставил бокал в угол и пригладил уложенные назад черные волосы. Проверив наличие чернил в чернильнице, достал из ящика стола перьевую ручку, готовясь начать двенадцатичасовой рабочий день.

Но оставалось самое важное — дождаться начальника, который приходил каждое утро и приносил то, без чего рабочий процесс начать было невозможно.

Тяжелая дверь открылась и протяжно заскрипела. Высокий и ухоженный мужчина в стильном костюме молча зашёл в помещение, держа в руках деревянный ящик из эбенового дерева, украшенный блестящими камнями. Выглядел мужчина уважаемо. На вид лет сорока пяти, высокие скулы и аккуратный нос, темные и густые брови, гладковыбритое лицо и голова по последнему писку моды.

— Доброго утра, Бальмонт, — безэмоционально бросил писарь.

— Доброго, — в той же манере ответил начальник и поставил ящик на стол.

Снял с шеи золотую цепочку с длинным ключом и вставил его в замочную скважину.

Сухо продолжил.

— Заберу его как обычно, вечером, в конце твоего рабочего дня. Не заляпай его вином, как это случилось вчера.

С этими словами он открыл его, и помещение залил свет, переливающийся белоснежным и сапфировым цветами. Бальмонт вытащил из нагрудного кармана пиджака платок, наклонился и обмотал сияющий шар, находящийся в ящике. Осторожно достал его и поставил в углубленную подставку на столе. Писарь сразу же записал имя, высвечиваемое на шаре, и оно тут же сменилось другим.

Выпрямившись и поправляя свои черные, как сажа, круглые очки, Бальмонт быстрым движением вернул платок в карман. Писарь задумчиво поинтересовался.

— Разве я его вчера запачкал вином? Не припомню такого.

Демон проигнорировал и обвел глазами помещение.

— А где вывеска с догматами? — бросил он, глядя на стену у шкафа, где красовался четкий след от рамки — светлый прямоугольник на фоне потемневшей стены.

— Эммм... — протянул писарь. — Ну вот ее может и запачкал, но немного. Сегодня, в конце дня, почищу и повешу обратно. Договорились? — протянул руку Тотмес ехидно улыбаясь, надеясь позлить начальника, поняв что на мажорной ноте встреча уже не закончится.

— И снова что-нибудь загадишь, напившись?

— Нет, не планировал. Такого в моем расписании не было. — поводил пальцем перед собой, будто перелистывая воображаемый блокнот. — Да и сейчас я вполне трезв.

— Пока еще трезв... — процедил сквозь зубы демон.

Сделал небольшую паузу и продолжил.

— Ты не особенный, а сама бездарность и безответственность. Будь уверен, за свою халатность и легкомысленность ты скоро поплатишься. — Он наклонился чуть ближе, его голос стал низким и холодным.

— Ты просто завидуешь. В Лимбе огромное количество людей что вы взяли на служение, как и меня. Тысячи! Но если алкоголь жалуют только мне, то почему бы этим не наслаждаться?

Бальмонт лишь хмыкнул, нахмурившись, чем вызвал экстренное собрание всех морщин на своём лбу. Не проронив ни слова, мужчина указал на шар, чтобы пиарь продолжил работу, резко развернулся и исчез в дверном проеме, мелькнув напоследок лысиной.

Отношения с начальником у него всегда были натянутыми, а общение — только в скупой и лаконичной манере, и только в случае необходимости.

— Гавнюк, — подумал писарь, и записал очередное имя, которое сразу же сменилось другим. Была бы его воля, он бы вообще предпочел избегать встреч со своим руководителем. Но в текущих реалиях и положении это было невозможно. Перевестись на другую должность нельзя, попросить сменить Бальмонта — тоже. Да и кто он такой, чтобы просить что-либо, кроме вина, чернил и новых перьев для письма? Всего лишь писарь.

Хоть его должность и носила немного более длинное название, так его никто не называл, вероятно, из-за неудобства. Лишь Айсун, местный бухгалтер, и только потому, что издержки профессии, вкупе с гораздо более низкой должностью, обязывали ее к этому.

Должность же его называлась «Люциферов писарь». И она была вполне себе почитаема и, если задуматься, являлась одной из немногих, которая носила в себе имя Владыки. Самого Люцифера Тотмес ни разу не видел, но многое о нем слышал. Хоть это обстоятельство и вполне обычное, он знал, что Архидемон прекрасно осведомлен о существовании писаря. А на начальных этапах службы даже удостоился от него похвальной грамоты, которую вручил сам Вельзевул, его заместитель и правая рука.

Коллеги с должностями схожими и выше обращались к нему просто «писарь», а все, кто пониже, ещё добавляли «господин». При этом особо важной фигурой он не был, скорее просто уважаемой и известной некоторым обывателям, так как его работа была ценна, хоть и безобразно проста.

Заключалась она в том , что каждые двенадцать часов он записывал на пергаменте имена тех, кто только что почил, а до этого, при жизни, совершил нечто сильно обрадовавшее Владыку, вследствие чего, тот любезно приглашал такие Души в бессрочную ссылку в ад.

Приглашал, конечно же, не сам — слишком много чести. Всё было автоматизировано и работало по установленному порядку. И если человек повёл себя дурно при жизни, то после смерти ему было предначертано отправиться на распределительный пункт — город Лимб. Душа перемещалась в обитель теней и ждала распределения по кругам ада.

Имя новоприбывшей Души, как только до нее доходила длинная очередь, высвечивалось в шаре Спектр, за которым и наблюдал писарь. Потом записывал ее в пергамент, после чего та сразу проходила распределение. Стоило лишь записать его, как на нем высвечивалось новое имя, и так до бесконечности.

Все знали — шар был высшим творением почти безграничных сил самого Люцифера.

Почему почти? Потому, что всемогущим был только Бог Имир, и никто другой.

Пергамент же создавался здесь, но был не менее важен. И если считалось ,что шару навредить невозможно, то изделие для письма было вполне себе повреждаемым и незащищенным. Случайно испортишь записанное имя — конец. Запись будет нарушена, а душа радостно сбежит из Ада обратно в мир людей. Относиться к ним требовалось бережно.

Работы было предостаточно, а количество ожидающих распределения огромным по земным меркам, и только лишь Души девятого круга проходили в него без очереди.

Надо сказать , что Тотмес и его сменщица, которая работала в другие двенадцать часов, хорошо справлялись. Раньше, до появления чернил, работали сотни демонов-писарей, которые ходили по Лимбу и записывали имя каждой Души на глиняных табличках, что тратило в разы больше времени. А потом появился шар, что упростило работу в тысячи раз. Чуть позже — папирус, а затем и пергамент. Задумывались о бумаге, когда ее изобрели, но решили, что она слишком ненадежна для длительного хранения. Да и табличками больше не пользовались.

Они до сих пор хранятся в подземном архиве и охраняются. Казалось бы , что с ними станется? Таблички не пергамент. Прочные и надёжные, и уж точно не папирус, которым здесь больше не пользовались.

Но охрана была необходима. Ведь случись что хотя бы с одной из них, а имена, находящиеся на табличке, утратят целостность — случится страшный скандал, а виновному не сносить головы.

Один раз такое случилось, после чего и появилась нужда в охране.

Пару тысяч лет назад одна дурная Душа, ждавшая распределения, будучи направляемой любопытством, добралась до горы Сигил и спустилась в подземный архив. Бродя по залу, она задела и уронила табличку, из-за чего на той появился скол, испортивший целостность трех записанных имен. В результате, Души этих счастливцев моментально покинули свои круги ада и мигом вернулись на землю.

Но, так как их тела были давно мертвы, они без доли сомнений вселились в первых попавшихся людей, отправив Души тех бедолаг на преждевременное распределение. Кого-то в рай, кого-то в ад.

Нечестно, но ничего не поделаешь. Обстоятельство непредвиденное.

Помнится, кто-то из прислужников Владыки предложил ему воспользоваться хитростью: зайти в Зал Судьбы на верхнем этаже архива, найти имена избежавших наказания и вернуть их из мира людей обратно в ад.

Однако Люцифер идею не одобрил. Вмешиваться в земные дела никто не мог. Одно из многих правил "Догмат людей" гласит: Ни один ангел или демон не может навредить человеку и его душе, пока те обитают в мире людей.

Таким образом земля являлась неприкосновенными ясельками, где Души весело и безмятежно проводят время, а когда тело умирает — начинается взрослая жизнь. Вечное служение с мучениями в аду, или лояльное служение на небесах. Так или иначе, работать придется. Для этого люди и были созданы.

Основная проблема заключалась в том, что сбежавшие Души счастливцев получили не просто освобождение. Они больше не могли попасть в загробный мир по той причине , что уже когда-то получили свое. Молния дважды в одно место не бьёт. Тело с такой душой не старело. Но что случится, если тело кого-то из них умрет? Что произойдет с этими Душами? Этого еще никто не знал.

Это было неожиданной лазейкой в отлаженной системе. Божеству Имиру и Люциферу пришлось перестраховаться. В архиве ангелы и демоны стали пристально следить за сохранностью и целостностью табличек и пергаментов. Демону Бальгиру и ангелу Амиилу, которые и до этого вечность охраняли Зал Судьбы, стало не так скучно на своих постах.

Надо ли говорить , что Имира этот побег, продемонстрировавший несовершенство системы, привел в ярость? Ему было плевать на Души. Ему все равно, что происходит на земле. Люди — расходный материал. Божество идеально, как и все его деяния, и когда дело касается его авторитета перед ангелами и демонами — готов стереть в порошок.

Имир рвал и метал, если подобное происходило, и не упускал возможности обвинить Люцифера в некомпетентности, ткнув его в это носом при всех, чтобы самоутвердиться. Люцифера он ой как не любил, ведь тот, когда был его первым Архангелом, рожденным от его длани, посмел восстать против создателя.

В тот раз каким-то образом конфликт удалось замять.

Провинившаяся Душа без суда и следствия отправилась прямиком в девятый круг, хотя должна была попасть в относительно безобидный третий. Не повезло.

Зато повезло Тотмесу, он узнал о существовании Зала Судьбы, который, как поговаривали, вершил судьбы и хранил их неизменными.

Суждено потерять башмак — тебе это было предначертано.

Суждено тебе найти свою вторую половину — вам это было предначертано.

Неизбежность.

Прошло уже больше половины рабочего дня, еще несколько часов и можно спокойно идти отдыхать.

Осушив очередной бокал вина, писарь записал светящиеся в Спектре имя, размял шею и коснулся шара. Высветилось очередное имя, пергамент вновь впитал в себя чернила. Рутина нарушилось скрипом двери, и в помещение вошла его сменщица.

— Привет, Тот! Как проходит твой день? – с искренней и радушной улыбкой спросила она и не дав ответить, продолжила.

— Представляешь, я только что с базара, смотри что купила! – она завела черные волосы за ушки и, продолжая улыбаться, указала на блестящие сережки.

— Симпатичные, прям как раньше носили. Действительно греющая душу покупка, поздравляю! — улыбнулся в ответ.

Отложил перо и всмотрелся внимательнее.

— На тебе шикарно смотрятся, Сешат. Осталось только подвести стрелки под глазами.

Серьги ему и правда понравились, хоть он и не сильно разбирался в украшениях.

Девушка часто выбиралась на базар. А иногда даже и ему что-то покупала. Последний раз она подарила ему перьевую ручку, которой он использовал исключительно не по работе и хранил её в ящике рабочего стола, в небольшой серебряной шкатулке.

— Рада ,что тебе нравится. – еще шире и лучезарнее заулыбалась сменщица, услышав от него приятный комплимент.

— Так как проходит твой день? – вновь поинтересовалась Сешат.

— Да, как и сотни предыдущих, в безудержном веселье – отшутился он, быстро обведя глазами рабочее пространство.

— Рада, что ты в хорошем настроении и не растерял чувство юмора под конец рабочего дня.

Глянула на бокал.

— Впрочем, вино свое дело делает? Если бы ты пил столько, будучи не земле, попал бы в четвёртый круг после смерти, — звонко засмеялась она.

— Точно, но это тогда... – усмехнулся Тотмес.

Сделав паузу, добавил.

— До того, как многие грехи упразднили. А в девятом и вовсе оставили только убийц, самоубийц и продавших Душу. Стараются идти в ногу со временем. — констатировал, почесав за ухом.

Сешат кивнула головой.

— Всё так. Да и очередь на распределении стала поменьше. Не люблю наблюдать, как томящиеся Души слоняются без дела и наводят тоску.

— С этим не поспоришь. Колобродят везде, ломают таблички раз в несколько тысячелетий, — безобидно съерничал Тот.

— Вот не надо! Знаю , что тебе тоже не по себе от их тягостного и мрачного вида. Никому не по себе.

Скорчив обеспокоенную мину, продолжила.

— К тому же ты не знаешь, какая Душа прямо сейчас могла пройти перед тобой. Может, это какой-нибудь насильник был при жизни! — поежилась Сешат. — Вчера вот общалась с Айсун. Она вообще хочет съехать подальше от центрального проспекта и купить домик поближе к архиву. Там хоть этих Душ охрана гоняет.

— А, — отмахнулся писарь, — брось, они туда уже не забредают. Я вообще удивлён , что та Душа наткнулась на архив, да еще и табличку сломала. Как будто намеренно. Жаль , что с ними нельзя поговорить. Узнать бы, как и зачем она туда пробралась, и кто эти байки среди них распространяет.

Улыбка Сешат стала тонкой и едва заметной.

— Какие? — с недоумением спросила она, подняв левую бровь.

— Да что из Лимба можно улизнуть, если найти тайный выход.

— Не слышала о таком. Но если бы они знали что это невозможно, то не распространяли бы их, — жемчужно заулыбалась она.

Он улыбнулся в ответ, она продолжила.

— И, знаешь, как по мне, каких бы они не доставляли неудобств, возможно, эти байки не так уж и плохи для них. Им же после нашего распределения вечные муки положены, а здесь, пока этого еще не произошло, хоть какая-то надежда и успокоение.

— Ну может быть ты и права, светлая наша Душа – с теплотой сказал Тотмес.

Она отвесила шутливый реверанс.

— Ладно, коллега, работайте, не отлынивайте! – изобразила она тон Бальмонта с наигранной напыщенностью, и смеясь попрощалась. – А я пойду посплю перед сменой. Увидимся, Тот!

— Увидимся. Спасибо ,что заскочила. – подмигнул он ей.

Порхая, как голубка, девушка вышла и закрыла за собой дверь.

Тотмес испытывал к ней исключительно теплые дружеские чувства. Когда Сешат попала сюда, он взялся ее обучать и помог адаптироваться.

Менторство не было его сильной стороной, но, по его мнению, справился он неплохо. Во всяком случае, девушка схватывала все на лету и быстро влилась в ритм.

Обычно те, кто попадал сюда на вечную службу, провинившись в жизни, но избежав наказания в одном из кругов, впадали в затяжную депрессию. Но только не она. С первого дня Сешат была полна оптимизма и заряжала всех своей неиссякаемой энергией.

Как же он был рад , что они познакомились, хоть и при таких обстоятельствах.

За это время подруга стала для него родственной душой. Удивительная девушка! Даже Бальмонт, демон низшего сословия, вечно ненавидящий всех и вся, порой проявлял к ней некое подобие уважения и общался достаточно учтиво.

Прошел еще час.

Писарь поднялся и направился к серванту, чтобы снова налить себе вина. К вечеру стало прохладнее, он слегка открыл вентиль отопления. Теплый воздух, заполнив трубу огнем из глубин адского горнила, равномерно наполнил помещение. До конца рабочего дня оставалось совсем немного. Вино в бокале быстро убавлялось, но он не торопился доливать. Алкоголь уже давал о себе знать. Теперь — спокойно завершить работу и отправиться на отдых.

Чернильница к концу дня почти опустела. Открыв ящик стола, Тотмес достал стеклянный флакон с густой жидкостью, аккуратно снял крышку и принялся заправлять её, попутно размышляя, какой подарок мог бы порадовать Сешат.

Именно в этот момент — то ли опьянение дало о себе знать, то ли задумчивость увела его слишком далеко — рука дрогнула. Чернильница, уже почти наполненная доверху, предательски выскользнула из пальцев.

Пока она падала, у Тота вся жизнь пролетела перед глазами, а она была очень длинной.

Черное пятно поползло по столу, растекаясь, словно тень, от одного края к другому. Пергамент, который только что заполнял писарь, был безвозвратно испорчен.

Имена, находящиеся на нем, навеки скрылись за беспросветным пятном.

Полсписка было залито, около трех сотен имен.

Осознав масштаб катастрофы, он вскочил с кресла, схватил пергамент и попытался как-то стряхнуть еще не впитавшуюся жидкость, но тщетно.

Лучше бы он этого не делал.

Хуже быть не могло, но у него получилось усугубить ситуацию до вселенских масштабов.

Чернила с пергамента в огромном количестве направились прямиком на Спектр.

Окутав шар со всех сторон, его поверхность потемнела, а белоснежно-сапфировый свет излучаемый им, почти полностью померк.

Писарь в ужасе схватил шар, но в панике не учел, что тот стал невероятно скользким.

Он готов был поклясться — будь он сейчас в мире людей, его бы хватил сердечный приступ.

Шар с грохотом приземлился на каменный пол и издал самый ужасный звук, который только мог издать. Звук треснувшего стекла.

— Но это невозможно! — истерично взвизгнул Тотмес, бросаясь к нему и едва не падая.

К счастью, Спектр не раскололся, как сначала показалось.

Но от него отлетел небольшой цельный кусочек.

Схватив осколок, писарь, словно нашкодивший ребенок, в панике поспешил его спрятать.

Не найдя ничего лучше, он трясущимися руками открыл ящик стола и сунул обломок в серебряную шкатулку с подаренной Сешат ручкой.

Тотмес стоял неподвижно, весь испачканный и перемазанный, с застывшей гримасой ужаса на лице.

Он представлял, как прямо сейчас триста счастливых Душ, только что распределенных, спешно покидают чистилище и направляются на землю.

С минуты на минуту должно было случиться страшное: они вселятся в первые попавшиеся тела и вытолкнут Души ничего не подозревающих бедолаг, которые преждевременно отправятся в ад или на небеса.

Но сейчас это было неважно.

Сейчас он боялся только за свою судьбу, и, по всем прогнозам, его будущее виделось неутешительным.

Тишину, которая всегда царила в каморке, нарушил вой сирены.

По всему Лимбу, второму кругу, третьему и далее поочередно включался сигнал тревоги.

С каждым гудком он будто высасывал из писаря последние капли жизни. Он слышал этот звук лишь однажды — когда нераспределенная, дурная Душа уронила табличку.

— Мне конец — промелькнула мысль.

Тотмес пожалел что, будучи в мире мертвых, он не мёртв окончательно.

Дверь с грохотом распахнулась и чуть не слетела с петель — в его кабинет ворвались, едва все это успело произойти. Как будто знали что случится, и ждали за дверью. На пороге стоял Бальмонт.

Вельзевул восседал в своем зале и казался абсолютно спокойным. Зал был длинным и вытянутым, как змея, и наполнялся красным светом от витражей и свечей.Трон, расположенный в самом конце, был огромным, под стать владельцу.

За несколько минут до прибытия Тота и Бальмонта отсюда вылетели десятки испуганных прислужников, а рев демона, казалось, еще не утих в темных, неосвещенных углах. Этот рев не услышал бы только глухой.

Сейчас же царила гробовая тишина. Тотмес стоял в центре, и, как ему казалось, стоял там вечность. Чуть поодаль, сзади, опустив голову и погруженный в глубокие раздумья, поеживался Бальмонт.

Архидемон буравил взглядом писаря. Под этим взглядом хотелось расплавиться, провалиться под землю или исчезнуть в небытие. Но такой роскоши провинившийся позволить себе не мог.

Буквально через несколько минут решится его дальнейшая судьба. Заместитель Люцифера словно смаковал момент: молчал и медитативно постукивал пальцами своей огромной лапы по подлокотнику трона.

Увидев Архидемона однажды,забыть его было уже невозможно: уродливое и страшное лицо, большое и мощное тело, местами обтянутое кожей, но по большей части изъеденное личинками,крылья внушительных размеров, выглядящими столь же мерзко, как и все остальное. Его грудь вздымалась при каждом неспешном вдохе, а на выдохе что-то внутри издавало ужасающий булькающий хрип.

Вельзевул наконец-то прервал молчание:

— «Люциферов писарь»... — сделал он паузу, — А знаешь, писака, я ведь тебя вспомнил, — медленно пробасил он и немного приподнял свое развалившееся на троне тело, приняв более комфортную позу.

— А вот инцидентов подобного масштаба припомнить не могу, — задумался он. — Да, пожалуй, этот станет самым запоминающимся и нанесет удар, от которого репутация Владыки сильно пострадает.

Писарь, не поднимая головы,зажмурился что было сил, словно надеясь проснуться от кошмарного сна. Не получилось.

Архидемон взревел.

— Как ты умудрился повредить шар, кретин?! Он защищен от любых повреждений!

Душа ушла в пятки. Дрожь била по всему телу.

— Ты! – рявкнул верховный демон уже на Бальмонта, еще сильнее повышая свой тон, от чего витражи зала затрещали в унисон. – Ничтожество, смеющее называться демоном и быть к нам причастным, как ты мог такое допустить? Мне помнится твое повышение было одолжением, а единственной задачей , чтобы этот писака и его подружка исправно исполняли свою работу и не натворили чего-то подобного!

Бальмонт ничего не ответил, лишь еще больше склонил голову, полностью положив подбородок на грудь и оставив на обозрение только выбритую голову.

— У меня нет никакого желания тратить на вас свое время! Вы оба получите то, что заслужили. Ты, писарь, будешь вечно отбывать наказание в девятом кругу ада. Я лично вручал тебе грамоту, теперь лично отправлю тебя на вечные мучения! – С этими словами он встал, и тьма нахлынула на весь зал.

Свечи начали плясать в бешеном танце и едва не погасли, когда демон расправил крылья.

Неспешно спускаясь с трона, он направился к провинившимся, продолжая выносить вердикт.

— Букашка! — его холодный взгляд остановился на Бальмонте, — Ты будешь разжалован до низшего звания, и вновь отправлен к людям на землю, вечно шляться в загоне этого скота! Доверие к тебе исчерпано.

С каждым его шагом, Тотмес чувствовал надвигающийся жар. Демон буквально источал пекло сотни адских кузниц.

Писарь не смотрел в направлении приближающегося чудовища, но ощущал его всем своим маленьким и таким ничтожным телом.

Казалось, демон находился уже в нескольких десятках шагов, еще немного и беднягу бы испепелило от этого жара. Но тут Вельзевул остановился.

В окно влетела огромная птица, напоминающая ворона.

Все в преисподней знали, кому она служит. Птица пролетела несколько раз вокруг зала, привлекая внимание, и села на уродливое плечо Архидемона. Он склонил голову в ее сторону, не отрывая взгляда от Тотмеса и Бальмонта, и внимательно выслушал послание.

Всего несколько секунд и птица вновь взмыла к потолку, еще раз облетела зал и исчезла в окне.

На минуту повисла тишина. Архидемон нарушил ее.

— Сюда направляется небесный маразматик. И в этот раз — с организованной им группой для расследования, — с сожалением произнес он.

Бальмонт с удивлением приподнял голову.

— К Люциферу, не сюда! — заметив это, цокнул языком Вельзевул.

— Извините, господин Архидемон, я так и подумал, — спешно выговорил Бальмонт и потупил взгляд.

— Что же, не такое наказание я для вас готовил. Но посмотрим, чем это для вас обоих обернется — почесав подбородок, задумчиво произнес он.

Сделав непродолжительную паузу,продолжил.

— Сюда прибудет Имир. Начнется тщательное расследование случившегося.

Прорычал, обращаясь к писарю.

— Тебе повезло, твоя должность носит имя самого Владыки. С нашей стороны было недальновидно упоминать в ней Люцифера. Благо, Имир пока не знает о её существовании. И не узнает. Нам нужно от тебя избавиться — как будто тебя никогда не существовало, — тихо прорычал он.

Архидемон сжал кулак.

— Упоминание Владыки в этом инциденте недопустимо! Нельзя, чтобы имя его величества каким-либо образом фигурировало в этой истории, и он оказался в центре расследования. И, конечно, нельзя давать Имиру такой козырь — к таким последствиям мы не готовы.

Немного поразмыслив, продолжил.

— Твоя коллега пока что будет работать за двоих, как ни в чём не бывало.

Оскалил желтые клыки.

— А ты, Бальмонт, прямо сейчас отправишься подчищать все концы. Очистить шар «Спектр», найти отломившийся осколок и принести мне, доставить неповрежденные записи в архив. Всё остальное ,что было в этой каморке, сжечь и ждать дальнейших распоряжений, не попадаясь никому на глаза.

Хрипло вздохнув, прорычал задумчиво.

— Устроим так, будто у нас всегда был один «Люциферов писарь». Она не замешана в проступке, к ней вопросов у расследовательной группы не будет.

Сделал пару широких шагов.

— Скажем , что в том помещении хранились пергаменты перед транспортировкой в архив. Случилось возгорание из-за неисправности системы отопления, но нам удалось спасти все записи, кроме той, с тремястами Душами.

Бальмонт учтиво кивнул, показывая всем своим видом покорность.

Жар Вельзевула моментально стих.

Он быстро направился к писарю, чтобы исполнить задуманное.

Тотмес молча стоял, прокручивая в голове фразу: «Как будто тебя никогда не существовало».

Что это значит? Что теперь со мной будет? Что будет с Сешат? В безопасности ли она? Чёртов день! Чёртов ад и Бальмонт, из-за которого я здесь! Будь проклята моя недальновидность и доверчивость! Чертов алкоголь и чертовы чернила! Чернила! Будь проклят тот день, когда они были придуманы...

На половине этой мысли писаря окутал ослепляющий свет. Всё исчезло.