Глава 27
На этот раз Чонгук пропускает меня, когда я иду на кухню. Он не следует за мной. Я ставлю запеканку с курицей в холодильник и принимаюсь разогревать соус болоньезе, снова роясь в шкафах в поисках макарон. Не найдя их, заглядываю в гостиную, чтобы спросить Чонгука, где они хранятся, и вскрикиваю, обнаружив его голым посреди комнаты. К счастью, он стоит ко мне спиной — я получаю вид на его задницу вместо чего-то еще... ну, более важного.
Чонгук не оборачивается, но я вижу, что его плечи дрожат. Он смеялся. Этот ублюдок смеется!
— Можешь помочь мне одеться, если хочешь, — предлагает он.
— У меня проблемы со сгибанием. Если бы ты могла подержать мои боксеры, мне было бы чертовски легче в них войти.
Я вижу, что он держит чистую футболку в одной руке, пару свернутых боксеров в другой.
— Думаю, я пас. А где ты держишь спагетти?
Чонгук, должно быть, слишком хорошо знает, что я все еще пялюсь на его задницу, потому что он напрягается, заставив свою левую половинку подпрыгнуть не один раз, а два. Он медленно разворачивается, почти повернувшись, и в этот момент я опускаю взгляд на кафельную плитку у своих ног.
— У меня нет спагетти, — говорит он. — Но на холодильнике есть макароны-ракушки. — Он старается не смеяться, но, судя по звукам, у него не сильно хорошо это получается.
Я исчезаю на кухне, тряся головой, пытаясь избавиться от образа голой задницы Чонгука, который словно отпечатался на моей сетчатке. Но все оказывается не так просто. У меня такое чувство, что я могу отбелить свои глазные яблоки, а образ будет оставаться там каждый раз, когда я моргну.
Когда приношу дымящуюся горячую еду в гостиную, гремя, стуча и производя достаточно шума, чтобы разбудить мертвеца, просто чтобы на этот раз убедиться, что он услышал меня, Чонгук растянулся на диване, полностью одетый (слава Богу), и у него в руке мой мобильный телефон.
Я замираю на месте.
— Что это ты делаешь?
Он что-то набирает на моем телефоне и смотрит на меня.
— Не паникуй, Манобан. Я не читал твои сообщения.
— Тогда что же ты делал?
— Позвонил себе, чтобы получить твой номер. В следующий раз, когда ты принесешь еду, я хочу иметь возможность сделать заказ.
— А кто сказал, что я еще когда-нибудь что-нибудь принесу? — Нахмурившись, ставлю тарелки с едой на маленький кофейный столик перед ним. — И вообще, никто никогда не говорил тебе, что невежливо лезть в чужой телефон?
— Думаю, мы уже установили, что я невежественный. Ты с ума сошла, если ждешь от меня чего-то другого. Слушай, если тебя это беспокоит, то вот. Возьми мой телефон. Делай с ним что хочешь. Можешь посмотреть мои сообщения или фотографии. Прочти мою электронную почту, если хочешь. — Чонгук бросает свой телефон, ожидая, что я его поймаю, но я позволяю ему упасть на ковер у моих ног с тяжелым стуком.
— Нет, спасибо.
Чонгук, напрягая живот, выглядывает из-за края стола, вероятно, чтобы проверить, не сломался ли его телефон. Затем стонет и откидывается назад, увидев, что с ним в порядке.
— Возможно, это и к лучшему. Там всякая хреновое дерьмо. Ты просто загадка, Манобан. Ты это знаешь?
А что именно Чон Чонгук считает хреновым дерьмом? Я на четыре части заинтригована и на шесть — встревожена. Но это, конечно же, не заставит меня рыться в его телефоне, как сумасшедшая ревнивая подружка. Даже когда я подозревала, что с Уиллом происходит что-то странное, когда он все время работал допоздна и получал странные сообщения в два часа ночи, никогда не опускалась так низко. И не собираюсь делать этого сейчас, даже с разрешения Чонгука.
— Меня трудно назвать загадкой, — говорю я ему, ставя перед ним контейнер с сыром пармезан. — Я просто не люблю, когда люди позволяют себе переходить границы.
— Ладно, — говорит он, ухмыляясь. — Но не стесняйся переходить столько границ, сколько захочешь, когда позже будешь лежать в постели, вся возбужденная и взволнованная, глядя на мой номер в телефоне и думая, стоит ли мне написать.
— Ты слишком много думаешь о себе, не так ли?
Чонгук глубокомысленно кивает.
— Так и должно быть. Больше некому.
Эта мысль кажется мне печальной. Роуз была права, когда нарисовала довольно одинокую картину личной жизни Чонгука, чтобы заставить меня навестить его в медицинском центре, но все это было правдой. У него действительно никого не было. Его родители умерли. Теперь и его брат. Он отказывался подпускать к себе кого-либо достаточно близкого, чтобы позаботиться о нем.
— Не смотри так жалостливо, Манобан, — говорит он, почесывая горло и все еще улыбаясь. — Поверь мне. Меня устраивает все, как есть.
И я действительно верю ему. Он сам устроил себе такую жизнь, где ему не нужно ни с кем взаимодействовать, ни с кем разговаривать, ни с кем встречаться, если он этого не хочет. Одинокий человек на маяке. Изможденный человек, живущий у моря. Странно, что он вернулся сюда после того, как покинул Козуэй так надолго. После военной подготовки и переброски. После всего хаоса и безумия Афганистана, разве он не хотел бы жить где-нибудь в большом городе? Или, по крайней мере, чуть ближе к цивилизации. Я достаточно наслышалась о бывших солдатах, вернувшихся с войны и находящих «нормальную» жизнь на материке слишком медленной. Насколько я могу судить, жизнь на острове практически остановилась.
— Может, поедим? — предлагает Чонгук, снимая напряжение между нами. Или, по крайней мере, откладывая его в сторону на некоторое время.
Похлопав по дивану рядом с собой, Чонгук жестом приглашает меня присесть. Я бы предпочла сидеть в кресле, подальше от его широкой фигуры и странно пьянящего запаха, но знаю, что произойдет, если сейчас сяду где-нибудь еще, а не рядом с ним. Он будет издеваться надо мной бесконечно, а я не знаю, смогу ли прямо сейчас вынести еще больше поддразниваний. Лучше просто сесть и пережить эту непосредственную близость.
Чонгук кажется озадаченным, когда мы приступаем к еде. Проходит несколько минут, пока мы наслаждаемся едой, не сказав друг другу ни слова. Его тарелка почти пуста, когда он нарушает молчание.
— Знаешь, я не испытываю к ним ненависти. Я знаю, что они не виноваты в том, что произошло между мной и Ронаном. И Магдой, — добавляет он, гораздо тише.
Я точно знаю, о ком он говорит, и ошеломлена до глубины души тем, что он поднял эту тему. Вчера Чонгук взял с меня обещание не обсуждать ни Эми, ни Коннора, и все же именно он нарушает это правило. Снова.
Когда я ничего не говорю, он продолжает:
— Хотя сама мысль о том, что я их увижу, сводит меня с ума. Магда всегда говорила, что не хочет иметь детей. А потом, спустя несколько лет и три загубленные жизни, она так просто рожает двоих. Словно это ничего не значило. Словно изменила смысл всей своей жизни.
Вполне логично, что он обиделся на детей. Когда он так выразился, я его понимаю. Однако бесполезно держать обиду на них. Как он только что сказал, это не их вина.
— Прости, Чонгук. Ты, наверное, очень любил Магду. Наверное, это чертовски больно — знать, что ее дети сейчас так близко.
Он откладывает вилку, уставившись на месиво соуса и пасты, оставшееся на его тарелке, у меня смутное подозрение, что он внезапно потерял аппетит.
— Но это не так. Это совсем не больно. Я очень долго был в оцепенении, Манобан. Меня больше ничто не трогает. Ядерная бомба должна была бы взорваться в моей грудной клетке, чтобы вызвать хоть малейший отклик от куска плоти, качающего мою кровь по всему телу.
— Уверена, что это защит…
— Не говори защитный механизм. Я больше не защищаюсь. Уже давно решил, что нападение — это единственный путь вперед. Я встречаюсь с проблемами лицом к лицу, разбираюсь с тем, что меня пугает, не моргнув глазом. Вот как справлялся со своими проблемами после Афганистана.
— Я вижу это.
— Видишь? — Он выглядит удивленным. — Что ж, это интересная мысль.
— Почему?
— Потому что я изо всех сил стараюсь, чтобы меня вообще никто не видел, мисс Лиса Манобан из Калифорнии. В прошлом мне говорили, что пытаться получить четкое представление обо мне — все равно что пытаться увидеть четкую картину через калейдоскоп. И к тому же испорченный, сломанный калейдоскоп.
Я смеюсь, представив себе, кто мог бы сказать ему такое. Какая-нибудь местная бедняжка с разбитым сердцем? Или молодая туристка с глазами лани, надеющаяся превратить курортный роман в нечто более конкретное? Чонгук из тех парней, которые испортят вам отпуск, да и все остальные каникулы в остальное время, как только вы его увидите.
— Думаю, вопрос в том, хочешь ли ты, чтобы кто-нибудь видел тебя ясно, Чонгук? — Я постаралась, чтобы мой тон был легким, а вопрос явно риторическим.
Не поднимая головы, я продолжаю есть. Чонгук озадаченный, неподвижно сидит рядом со мной. Чувствую, как он пытается понять, что хочет сказать. Я почти ожидаю, что он огрызнется и скажет мне не лезть не в свое дело, но он этого не делает. После долгого-долгого погружения в себя Чонгук, наконец, берет вилку и тихо, почти шепотом, говорит:
— Ты только что сказала, что я, должно быть, очень любил Магду. Мне потребовалось много времени, чтобы понять это, но я никогда не любил ее. Нельзя любить то, что не реально. Кого-то, кто существует только в твоей голове. Она была красива и по-своему добра, но плыла по течению, оставаясь тем, кем, по ее мнению, она была нужна всем остальным. И, в конце концов, у нее не было собственной личности. Она была зеркалом, отражающим то, что ты хотел увидеть. Вот и все. Пустая, тусклая оболочка человека, ожидающая, чтобы ее заполнил кто-то другой. Так что нет, я не очень любил ее. Мне нравилась сама мысль о ней. Действительность же была крайне неутешительной.
Чонгук тычет вилкой в ракушки на своей тарелке, насаживая макароны на зубцы, зачерпывает мясо и ест. Больше не говоря ни слова по этому поводу.
Я вымыла тарелки и ушла, сказав ему, что вернусь завтра в то же время. Несколько часов спустя, лежу в постели, слишком уставшая, но слишком взбудораженная, чтобы уснуть. На ночном столике жужжит мой сотовый телефон, освещая комнату.
Сообщение от Чонгука. Или, как он, очевидно, назвал себя в моем телефоне: «Самый горячий парень в мире».
«Угомонись уже, Манобан. Даже отсюда чувствую, что ты думаешь обо мне».
Вот засранец.