Глава 26
Роуз пришла сразу после работы. Я уже накормила детей обедом, и они оба были вымыты, так что все, что ей нужно было сделать, это посидеть с ними пару часов, наблюдая за показом фильмов по комиксам от «Марвел» (которые очень любит Эми).
Я опоздала к Чонгуку. Когда вхожу к нему, жонглируя пластиковыми контейнерами с домашним соусом болоньезе и куриной запеканкой, которую приготовила днем, застаю Чонгука в гостиной и вижу, что он прислонился к стене с полотенцем, обернутым вокруг талии, вода стекает по его торсу, а на лице застыло выражение агонии.
— Господи, Чонгук, какого черта ты делаешь?
— Сначала я пытался принять душ, — говорит он сквозь стиснутые зубы. — Сейчас просто пытаюсь не упасть в обморок.
— Что случилось? Черт побери, почему весь пол в крови? — На ковре огромное ярко-красное пятно рядом с лестницей, и меньшие пятна разбросаны между ним и тем местом, где Чонгук теперь прислонился к стене.
— Разошлось несколько швов, — говорит он, морщась. — Все не так плохо, как кажется.
— Где? И зачем тебе вообще понадобились швы?
Ставлю на пол контейнеры с едой, которые несла, снимаю куртку и спешу проверить его. Сначала я не разглядела длинного зазубренного пореза на его правом боку, потому что он обхватил себя руками, однако источник кровотечения стал слишком очевиден, когда я подошла ближе.
— Корабль, — выдыхает Чонгук.
— Нижнюю часть корпуса разорвало о камни в заливе. Повсюду были искореженный металл и острые края. Я увидел, как один из парней ушел под воду, и нырнул за ним. Волны там были огромные. Линнеман сделал все возможное, чтобы держать «Зодиак» на месте, но было очень тяжело. «Зодиак» врезался в «Посейдон», в то время, как я находился между ними. Меня зажало. Я сломал ребра, а искореженная сталь корпуса здорово меня зацепила.
— Я вижу. Боже, Чонгук. Дай посмотрю.
Он прикрывает свой бок, слегка наклонившись, так что мне трудно рассмотреть, насколько серьезны повреждения.
— Все в порядке. Манобан, серьезно. Просто сядь и дай мне перевести дыхание на секунду, черт возьми.
— Чонгук, я серьезно. Дай я посмотрю!
Он выпрямляется и, разочарованно вздохнув, опускает руки по бокам. Порез очень глубокий, кровоточит, восемь дюймов длиной, и выглядит ужасно. Я полностью убираю руку Чонгука, закрывающую обзор, пытаясь получше разглядеть, не заражена ли она, и в этот момент замечаю начало шрама. Жуткий, красный, с вкраплениями розового шрама, он начинается от бедра и тянется вверх по боку, а затем на спину. Я уставилась на него с открытым ртом, чувствуя, как глаза с каждой секундой становятся все шире.
— Повернись, — говорю я Чонгуку.
— Зачем?
— Просто сделай это.
— С моей спиной все в порядке. Там нет ничего, о чем тебе стоило бы беспокоиться, — говорит он жестким тоном.
— Чонгук. Я серьезно. Повернись. — Господь знает, что я уже готова стукнуть его.
Может быть, из-за решимости в моем голосе, а может быть, из-за того факта, что он потерял много крови, и у него нет сил спорить, но Чонгук действительно делает так, как я просила. Он медленно поворачивается лицом к стене, к которой прислонялся, упираясь обеими руками в штукатурку, чтобы я могла увидеть величину шрама, который распространяется вверх и на его спину, охватывая почти до плеча. Исковерканная, сморщенная кожа. Ярко-красная и темно-розовая. Рана зажила, довольно старая, но, похоже, в какой-то момент она причинила ему сильную боль.
— Красиво, да? — спрашивает Чонгук. В его голосе нет ни горечи, ни злости. Он кажется смирившимся. Пустым.
— Черт, Чонгук. Даже не знаю, что сказать.
— Хорошо. Тогда как насчет того, чтобы ничего не говорить, и мы пойдем дальше?
— Как?
Чонгук пожимает плечами.
— Несчастный случай.
— Что за несчастный случай?
Чонгук наклоняется вперед еще больше и упирается лбом в стену. Закрывает глаза. Он кажется таким усталым.
— Очевидно, тот, который был связан с огнем.
— Сколько тебе было лет?
Долгое молчание. А потом тихо он тихо произносит:
— Достаточно взрослый, чтобы знать, что делаю.
Он явно не хочет больше говорить об этом, но я не могу смириться с этим. Не без должного объяснения. Слова Филдинга все еще звенят у меня в ушах, и я впадаю в панику. Был ли это яркий пример того, как Чонгук пытается разрушить свою жизнь, или это было что-то совсем другое?
— Это была твоя вина? — спрашиваю я. — Ты мог бы предотвратить это, если бы захотел?
Чонгук резко оглядывается на меня, но отвечает не сразу.
— Возможно, и смог бы. Но цена предотвращения этой травмы была бы намного больше, чем несколько дюймов обожженной кожи.
— Это больше, чем несколько дюймов, Чонгук. Это почти вся твоя спина. Наверное, было очень…
— Больно? Да, немного. Но сейчас я гораздо больше озабочен болью в грудной клетке и открытой раной, которую сжимаю руками, чем тем, что произошло много лет назад. Не могла бы ты пойти на кухню и принести мне немного спиртного?
— Пить, наверное, не лучший вариант в данный момент.
— Не пить. Чтобы простерилизовать этот порез.
— А-а, понятно. Прости.
Бросаюсь на кухню и начинаю
распахивать дверцы буфета, пытаясь вспомнить, откуда он достал виски прошлой ночью. Требуется целая вечность, чтобы найти полку, где Чонгук прячет свою выпивку. Схватив маленькую неоткрытую бутылку водки, я также вытаскиваю из-под раковины совершенно новую тряпку, прямо из упаковки.
— Вот. Это подойдет? — Показываю то, что нашла.
— Да, хорошо. — Взяв у меня оба предмета, он откручивает крышку с бутылки водки и выливает щедрое количество спирта на чистую ткань. — Если я завизжу, не думай обо мне хуже, — язвит он.
— В любом случае, не смогу думать о тебе хуже, чем уже думаю, — сообщаю ему, скорчив гримасу.
Он тоже корчит в ответ, но в ту же секунду, как прижимает пропитанный спиртом материал к боку, его глаза, кажется, вот-вот закатятся обратно в голову.
— А, черт. Черт возьми, как же жжет.
— Не будь таким слабаком. Давай я сделаю.
Забираю у него тряпку. Чонгук что-то ворчит, но не останавливает меня. Он снова упирается руками в стену, выгнувшись так, что его спина изгибается к потолку, и морщится.
— Сделай это быстро.
— Если бы я была бессердечным человеком, которому нравится видеть страдания других, я бы потратила на это как можно больше времени. Тебе повезло, что я больше Мария, чем садомазохистка, а? (прим. перев.: главная героиня «Звуки музыки») — Мои слова пропитаны сарказмом, пока я эффективно промокаю его кровоточащий бок.
Чонгук закрывает глаза и терпит. Его тело немного ссутулилось, так что голова свесилась между рук, но в остальном остается совершенно неподвижным, пока я работаю. Когда заканчиваю, он испускает дрожащий, неровный вздох и поворачивает голову, чтобы посмотреть на меня.
— Садомазохист получает сексуальное удовольствие от причинения боли другим, Манобан.
Боже. Жар вспыхивает на моих щеках, несомненно, сделав их ярко-красными. Отлично. Почему он сказал «сексуальное» так… ну, сексуально? Это заставило меня почувствовать, что я извиваюсь внутри собственной кожи.
— Хорошо, что этот момент не может быть менее сексуальным, — отвечаю я.
Я веду себя достаточно хладнокровно? Это крайне маловероятно, учитывая мои горящие щеки.
— Не может? — переспрашивает медленно Чонгук.
Его голова все еще висит низко между упертыми в стену руками, высоко поднятыми над головой. Он внимательно изучает меня, и следующие несколько секунд такие напряженные, что, кажется, будто у меня из легких выкачали весь воздух. Почему он так на меня смотрит? И что, черт возьми, он имел в виду? Сделав глубокий вдох, Чонгук моргает своими длинными темными ресницами, такими чертовски идеальными, но не отводит взгляд.
— Потому что, если спросишь меня, этот момент определенно мог бы быть менее сексуальным.
— Понятия не имею, о чем ты говоришь.
Я сжимаю пропитанную водкой, а теперь уже и кровью тряпку в руке, готовая убежать с ней на кухню, но Чонгук выпрямляется, возвышаясь надо мной с ошеломленным выражением лица.
— Я стою здесь в одном полотенце, весь мокрый, а ты играешь роль няньки, ухаживаешь за моими ранами, твои руки на моей голой коже… Если бы это было порно, мы бы уже практически трахались.
— Придется поверить тебе на слово. Я никогда не смотрела порно.
Веселье мелькает на его лице, смягчая его черты.
— Ты никогда не смотрела порно? Совсем никогда?
— Это и значит «никогда».
— Даже когда возбуждена?
— Даже тогда.
— И что ты делаешь, чтобы снять напряжение? Ты просто... сама обо всем заботишься? Никакой визуализации? Только пальцы и воображение?
Черт. Больше не могу смотреть ему в глаза. Слов, слетевших с его губ, было достаточно, чтобы я отвела взгляд в пол. Теперь мои щеки были не единственными, что покраснело. Я вся цвета свеклы от линии волос до кончиков пальцев.
— Не думаю, что это твое дело, — тихо говорю я.
— Не мое. Но ты все равно можешь мне сказать.
— Просто оденься, Чонгук. Боже.
Пытаюсь проскользнуть мимо него на кухню, но в тот момент, когда двигаюсь, Чонгук тоже двигается, скользя вдоль стены, чтобы заблокировать вход в другую комнату. Удивительно, что он может двигаться так быстро, учитывая, как больно ему было.
— Помнишь мою политику без вранья, Манобан? Так вот, прямо сейчас я обвиняю тебя.
— Ты не можешь. — Я пытаюсь нырнуть под его руку, но он понимает мои намерения и снова преграждает мне путь.
— Почему нет? — спрашивает он.
— Потому что. Я ведь тебе не лгу. Просто не поддаюсь на провокации.
Чонгук на секунду поднимает взгляд к потолку.
— Я бы назвал это чушью.
— А я бы назвала это просто невезением. А теперь убери свою задницу с моего пути, иначе я собью тебя с ног.
Чонгук ухмыляется. Пухлые губы приоткрываются, обнажая ряд красивых белых зубов.
— Думаешь, сможешь?
— Прямо сейчас да. Через пару недель, может быть, и нет, но сейчас ты слабее дряхлого старика.
— Я все еще могу одолеть тебя, Манобан. (прим. перев.: игра слов: take you — одолеть, овладевать (женщиной), брать (женщину)). Не искушай меня.
От его слов у меня по спине побежали мурашки. Чувствую себя не в своей тарелке. Мне вдруг пришло в голову, что мы с Чонгуком совершенно неожиданно флиртуем, а я не готова к такому опасному предприятию. Пячусь назад, подняв руки.
— В этом нет необходимости. Как насчет того, что я просто оставлю тебя в покое и отправлюсь домой? Ты ведь знаешь, как пользоваться микроволновкой, верно?
— Конечно, знаю, как пользоваться. Только у меня ее нет.
— У кого, черт возьми, нет микроволновки?
— А кто, черт возьми, не смотрит порно?
Ему это доставляет слишком большое удовольствие.
Никогда не думала, что застану тот день, когда Чонгук улыбнется, и все же вот я здесь, наблюдая чудо своими собственными глазами. Выражение его лица преображается. Суровость исчезла, лицо словно... озаряется. Это все равно что смотреть на совершенно другого человека, незнакомца, которого еще не встречала.
— Рада видеть, что ты все еще способен смеяться за мой счет,
несмотря на потерю крови, — сообщаю я ему.
Впрочем, я тоже улыбаюсь. Немного. Как раз достаточно, чтобы поощрить его.
— Я мог бы лежать на смертном одре, но все равно был бы не настолько болен, чтобы не подколоть тебя, Манобан.
— Это большая честь для меня. И почему спарринг со мной приносит тебе такую огромную радость? — Я только наполовину шучу, когда спрашиваю об этом.
Его постоянная потребность дразнить меня, подначивать или просто быть откровенно грубым со мной, кажется его единственная целью, когда мы рядом друг с другом.
Улыбка Чонгука меркнет, переходя с пылающей десятки до гораздо более мрачной четверки. Но она все еще остается в уголках его рта и в глазах, как огонь, который никогда не погаснет.
— Это действительно приносит мне огромную радость. И ты прекрасно знаешь, почему, Манобан.
— Нет, не знаю.
— Теперь ты точно лжешь.-
Я качаю головой, скрестив руки на груди, и Чонгук покорно вздыхает.
— Почему мальчик дергает девочку за косички на школьном дворе? Почему подросток с гормонами делает вид, что игнорирует самую красивую девушку в школе?
— Я тебе не нравлюсь.
— Конечно, нравишься.
— Ты играешь со мной.
— Нет.
— Как кошка играет с мышью, засранец.
— Если тебе безопаснее в это верить, тогда ладно, Манобан. Я играю с тобой.
— Это не безопаснее. Это чистая правда.
Чонгук больше не открывает рта. Он просто смотрит на меня с легкой полуулыбкой на лице, словно дразня меня. Или, по крайней мере, я так думаю. Черт! Раньше все было предельно ясно — Чонгук ненавидит меня, а теперь все так запуталось, что я понятия не имею, что происходит.
Чонгук ухмыляется, явно наслаждаясь тем, что я чувствую неловкость.
— Так, ты собираешься зашить меня или как? — спрашивает он, меняя тему.
— Ни в коем случае. Ни за что. Ты что, спятил?
— Ну, я не могу сделать это сам. Я пытался в прошлый раз, и посмотри, чем это обернулось.
Почему меня ничуть не удивляет, что он сам взял иголку и нитку? Я почти представляю себе его разговор с врачами на материке, когда он послал их всех к черту.
— Я всегда могу склеить себя суперклеем, если ты брезгуешь, — продолжает он. — У меня где-то завалялся один.
— Ты не можешь!
— Так латают людей в полевых условиях. Это самый эффективный метод предотвращения кровопотери.
Мне интересно, осознает ли он, что он больше не в поле, и что есть другие, более безопасные способы делать что-то.
— Как насчет того, чтобы поесть вместо этого?
Он покорно вздыхает.
— Конечно.