Глава 25
Элена
Выхожу из душа на подгибающихся ногах. Всё тело дрожит — не от холода, а от того, что только что пережила. Оргазмы сотрясли меня до костей. Я не знала, что так бывает. Раньше... у меня был лишь один партнёр. Редкие, вялые акты, которых хватало, чтобы не умереть от скуки. Но то, что сделал со мной Марк, было похоже не на секс, а на разорвавшийся ураган.
И всё же его взгляд прожигает меня так, будто ему всё ещё мало. Как будто он готов снова — жёстче, дольше, сильнее. Чёрт, до мурашек приятно понимать, что я нужна ему настолько, что даже раны и кровь не остановили бы его. Или... это лишь иллюзия, в которую я жадно цепляюсь, потому что боюсь правды? Потому что эта чертова правда убивает , разрезая жалкую душу на кусочки....
Но мысль о том, что он бы не остановился, если бы не наши раны, заставляет моё тело снова предательски отзываться. Между ног становится влажно. Я никогда и никого так не хотела. А признать это значит капитулировать: положить себя к его ногам, отдать ему не только тело, но и душу....
Влажный воздух, туман на зеркалах, запах секса и крови — всё смешалось и дурманит меня. Провожу рукой по стеклу, открывая отражение. Моя рана чуть кровоточит, но не разошлась. А ведь секунды назад я была уверена, что мы разрываем друг друга в клочья, что вся ванная заливается нашей кровью.
Я поворачиваюсь к нему, не прикрываясь. Его взгляд — жёсткий, дикий, полный страсти и чего-то пугающе нежного. И от этого мне становится только хуже.
— У тебя есть аптечка? — срывается с моих губ.
— Есть, — он криво усмехается. — Но поздно ты о презервативах вспомнила, serpettina.
— Serpettina? — повторяю я, хотя все отлично понимаю , но почему то хочется чтоб он по своему объяснил это слово .
Он идёт ко мне. Его шаги тяжёлые, уверенные, в них сквозит власть. Когда его тело касается моего, воздух исчезает — я задыхаюсь от близости, от жара, исходящего от него.
— Ti amo fino a farmi male, — его шёпот на итальянском разрывает пространство между нами. Голос скользит по коже, обжигает, как раскалённое железо. Эти слова звучат как заклинание, как приговор. Я закрываю глаза, и кажется, что они оставляют след внутри меня, как ожог.
Сердце обрывается — его признание пронзает меня, словно тот чёртов кинжал, который предназначался для него. Но теперь клинок вонзается в мою грудь. Я едва держусь на ногах, захлёбываясь этим чувством. Всего несколько минут назад он владел мной так, словно хотел выжечь мою душу, а щас жадность в его взгляде доказывает — ему мало, до безумия мало.
Тусклый свет ванной комнаты качается, отбрасывая на стены тени. Его силуэт кажется ещё выше, шире. На его спине подрагивает татуировка: кинжал , оно словно оживает в отблесках жёлтого света, скользит по мускулам вместе с его дыханием.
— Змеюка, — он наклоняется, и его горячее дыхание касается моей кожи за ухом. Его голос низкий, опасный. — Serpettina значит змеюка, милая.
— А остальное ?.. — губы едва шевелятся. Я выдыхаю почти беззвучно, но всё равно жажду подтверждения.
Я хочу оттолкнуть его, вырвать у него хотя бы один глоток воздуха. Но его тень нависает надо мной так же тяжело, как и его руки.
— Ты слишком любознательная, моя милая, — в его голосе сквозит хищная усмешка.
— Так где аптечка? — мой голос срывается, дрожит, предательски выдавая, что он делает со мной. С ним иначе невозможно.
И вдруг его ладонь, сильная, грубая, властно сжимает мою шею. Свет лампы падает на его глаза, превращая их в ледяные бездны. Воздух рвётся из лёгких, в глазах темнеет, но я всё равно ищу его взгляд. Даже если это будет стоить мне дыхания — я жду, что он скажет дальше
— Боишься, что забеременеешь от меня? — рычит он, прижимая меня к стене. Каменная поверхность холодит спину, а его тело сжигает изнутри. — Тебя отвращает сама мысль, что в тебе может быть мой ребёнок?
«Нет!» — кричит всё моё нутро. Но губы предательски выдыхают другое:
— Да...
Его хватка на моём горле усиливается. Воздух исчезает. Мир сужается до его глаз. Голова кружится, тело дрожит — но не от страха. Он смотрит так дико, так яростно, что я понимаю: это не ревность. Это собственничество. Это зверь, что готов вырвать мою душу, если я попробую принадлежать кому-то ещё.
И мысль, от которой холодок пробегает по коже: мне нравится это.
— Значит, я недостаточно хорош, чтобы от меня иметь детей? — рычит он мне в губы, но не касается. Его дыхание обжигает сильнее, чем удушье. — Но вполне гожусь для хорошего траха?!
Он лишает и себя, и меня поцелуя. Наказывает. Власть в его руках. Мы оба знаем: я нужна ему так же, как он нужен мне. Это не желание. Это — зависимость.
— Представь себе... есть мужчины лучше тебя, — лгу, но голос предательски ломается, трещит под его взглядом, как стекло.
— Да? — звериная усмешка искривляет его губы. Свет лампы отражается на его зубах, как на клинке. — Назови их имена, serpettina. Я из каждого вырву жизнь. Медленно. Мучительно.
— Ты ревнуешь, — шепчу, почти касаясь его губ. Моя рука тянется к его ране, будто пытается склеить то, что между нами раскалено до безумия.
— Да, сука, ревную! — рычит он так, что сердце замирает. Его голос — выстрел в упор. — Ты моя женщина. Моя жена. И если ещё раз попытаешься играть со мной — я убью. Перед твоими глазами. Того, на кого посмотрят эти карамельные глаза.
Он сжимает мою шею сильнее. Тени на его лице искажаются, делают его почти чудовищем. Но именно этого зверя я хочу и люблю
— И поверь, змеюка, — его глаза впиваются в мои, — я сделаю это.
Мои пальцы скользят по его ране. Он срывается в низкое рычание, но я всматриваюсь — кровь сочится, швы держатся. Облегчённо выдыхаю, сердце стучит так громко, что кажется, даже он может услышать и усмехнуться.
— Болит? — шепчу хрипло и всматриваюсь в его тёмно-голубые глаза. В них — странное отражение, как будто взгляд моей Арии смотрит оттуда же. И каким-то неведомым образом мне кажется, что так и должно быть: это правильно. Разум рвётся в клочья, крича, что агония размывает последние островки здравого смысла, но сердце, вопреки всему, тянется к нему и жадно ищет спасение. Впервые в жизни я хочу заглушить голос разума и пойти за сердцем — даже если оно меня сожжёт дотла.
— Нет, — хрипит он, и в его глазах читается что-то неуловимое. Он ждёт. Испытывает.
Я отворачиваюсь, включаю холодную воду. Поток обжигает руку, дрожь проходит через всё тело. Оборачиваюсь обратно и осторожно стираю кровь с его кожи. Каждое движение ощущается слишком интимно, слишком опасно.
— Правая дверь слева, — бросает он холодно, но глаза его горят, как пламя в ночи.
— Что? — растерянно шепчу я, сердце сжалось от смешанной тревоги и желания.
В комнате играет свет лампы, отражаясь от стен, он бросает длинные тёмные тени. Каждый его жест кажется одновременно и угрозой, и приглашением. Я чувствую, что нахожусь на краю чего-то необратимого.
— Аптечка, милая, — усмехается он, и в этой усмешке сквозит неестественная нежность, от которой у меня перехватывает дыхание. Будто забавляю его я сама... и вся эта дьявольская ситуация.
Я закатываю глаза, но покорно достаю аптечку. Шуршание бинтов и запах спирта обжигают ноздри. Беру всё необходимое и поднимаю взгляд к нему, будто прошу разрешения. Я боюсь причинить ему боль, но он отвечает глазами — взглядом, который обжигает сильнее, чем огонь, и любит так, что сердце срывается в пропасть.
Эти три пули предназначались мне. Он принял их вместо меня. И в этот миг я чувствую необъяснимую необходимость склониться к его ранам. Мои губы касаются его кожи, горячей, пропитанной болью и жизнью. Я целую каждую рану, задерживаясь дольше, чем позволено. В каждом поцелуе — моя благодарность, моя слабость и моя проклятая любовь.
— Спасибо... — вырывается из меня почти беззвучно. Для себя. Но я знаю — он услышал. Он всегда слышит меня без слов, чувствует так же, как я чувствую его.
Я дрожащими пальцами беру вату, смачиваю её и осторожно прикасаюсь к ране. Кровь смешивается с запахом спирта. Каждое моё движение — это страх причинить боль, и одновременно отчаянная жажда сохранить его жизнь любой ценой.
— Почему ты раньше не говорил по-итальянски? — шепчу, и мое дыхание дрожит вместе со словами. Ловлю его взгляд; в этих глазах такой груз боли, что грудь сжимаются, будто кто-то сжал её в кулаке. Мне холодно от одной мысли о том, через что он прошёл. — Это ведь твой родной язык... — слова едва вырываются из горла.
Он замолкает на несколько секунд, словно ведёт внутреннюю битву. Челюсть натянута, на скуле дергается жила; его молчание тяжелее пуль. Я не отрываю рук от ран — аккуратно промываю, прижимаю вату, потом начинаю стягивать бинт. Подхожу ближе: завязываю бинт по контуру живота и спины, чтобы кожа не разошлась, чтобы он не потерял больше.
— Моя мать говорила со мной только по-итальянски, — наконец проговаривает он, и в голосе слышится хрип и обрывки слёз. Каждое слово вырвано ценой. — После её смерти я поклялся: больше ни единого слова на этом языке. — Он отводит взгляд, пальцы сжимаются в кулак, кожа белеет. — Я похоронил его вместе с ней.
Я слышу в этом похороне больше, чем отказ от языка — слышу потерю всего, что было связано с домом, с теплом, с любовью, с человечностью . И мне хочется взять это всё слова обратно, но уже слишком поздно...