Разбей свой нимб

26

Ну что, в моей жизни теперь появился какой-то осмысленный план действий, пускай я пока и не знал даже приблизительных результатов, но я был активен, я был в своей стихии, я получал удовольствие от жизни. Страсть познать тайну меченых людей поглотила меня, наделив невероятной энергичностью. Работа, учёба, социальная жизнь – всего этого у меня было сполна, и надо сказать, меня это не утомляло, наоборот, я давно себя не чувствовал таким живым.

Я достаточно легко отделался с историей с Дайаной. Мне звонили из полиции и задавали банальные вопросы, к которым я был морально готов. Как давно мы были знакомы? Месяц. Как вы познакомились? Через интернет. Что вас объединяло? Одиночество, общие интересы. Какие интересы? Музыка, живопись, японская культура, ночные прогулки, общие друзья (всё было враньём, ничего нас с ней не объединяло, о чём я мог бы им сказать). Говорила ли она о том, что не хочет жить? Нет (снова враньё). Не обсуждали ли вы тему самоубийства? Она знала о моей неудачной попытке, но мы никогда не обсуждали эту тему (враки). Не были ли вы жестоки с ней? Никогда, я уважал её и любил (увы, так и не сумел). Пыталась ли она себе навредить в вашем присутствии? Нет (фу, заврался окончательно). Знали ли вы об её психических проблемах? Знал про анорексию и давние самоповреждения. Что вы делали в ночь, когда она умерла? Был дома и спал, пока Дайана гостила у родных. Вот и всё. Никаких доказательств, что она свою последнюю ночь провела в моей квартире. Следов насилия не было обнаружено, но а доказать то, что я мог подстрекать её на решение покончить с собой, они не могли. И я действительно не хотел приближать тот роковой день.

Но я понимал, что впредь мне нужно действовать осторожнее. Я не хотел видимой связи с теми, кто в ближайшее время может покончить с собой. Всякие маньяки же есть, бывают и такие, которые получают извращённое удовольствие подстрекать людей к смерти, обесценивая их до полного ничтожества. По идее, в этом ничего удивительного бы не было, что я сближаюсь с людьми, пережившими схожий опыт. Но как только наступает реальная смерть, подозрительность усиливается стократно.

Мультитаскинг работал всё лучше, я становился стрессоустойчивым, расслабленным, способным к длительной концентрации, но это было скорее умственным трудом, требующим максимум усилий, чем сверхспособностями, на которые я до сих пор по наивности надеялся. Блин, ну я же был назначен тем, кто спасёт мир от искажения, где же освобождение от обычных человеческих обязанностей? Но я никогда не был баловнем судьбы, который получал дары за красивые глазки или умелый флирт, всегда осознавая, что если хочешь чего-то достичь, тебе не на кого надеяться, кроме как на самого себя. Но а если жизнь тебе подкидывала сюрпризы, даже если ты их не считал желанными, тебе всё равно приходилось за них платить. И чем раньше я смирюсь с тем, что мои новые способности не приносят никакой отдачи, тем лучше будет для моей психики. Пора было научиться совмещать свою нормальную жизнь с мистической (других слов я пока не находил своим новым «талантам»), не уходя в крайности и адекватно балансируя между ними. Но период сожалений, страхов, отрицания и ненависти к себе завершался, настало время принятия своей новой личности.

Я начал осуществлять свои планы со своими подопытными жертвами. Надо было подготовиться морально, потому что по большей части меня ждала работа психолога и эмпата, но то, что мои жертвы меня обожествляли, играло мне на руку в их послушании. Возможно, я пользовался этими привилегиями, но мне были важны результаты, а не методы их осуществления, пока я не разберусь, как работают метки, вряд ли сдвинусь с места в своих возвышенных целях. Да и сколько можно было испытывать угрызения совести, я делал то, что должен делать. А на титул святого я никогда не претендовал.

Мягкий подход с Владимиром работал превосходно. Я был с ним постоянно на связи, встречался с ним и в реальном времени, показывая своё доброе расположение. Он расцветал на глазах, видя, как важен для меня, ведь я был чудесным спасителем заблудших овец и божественным пророком. Он признался, что в последнее время члены секты ощущали повышенное психологическое давление, жажда покинуть этот мир возросла многократно. Я не был уверен, что это не было надуманным желанием, так как именно об этом говорили их пророчества. Но поскольку я ему лично говорил, что его жизнь ценна для меня и всего мира, его желание умереть снижалось.

Через своего товарища Васька я познакомил его с одинокой женщиной, которая не могла вынести своего одиночества, и обычно выбирала себе какие-то крайне неудачные варианты для отношений. Мы разрекламировали Любе Владимира как принца на белом коне. Я знал таких дамочек – наивные и полные любви, живущие в какой-то полу-фантазийной, полу-романтической реальности. И буквально за один вечер они спелись как два влюблённых голубка. Поскольку именно я посоветовал ему эту женщину, Владимир её воспринимал как посланницу свыше. У них со временем могли возникнуть сложности, по сути, оба были незрелыми людьми, но в таком случае я был намерен искать другой вариант. Мне было ясно одно, для Владимира жизнь считалась неполноценной, если у него не было семейных отношений, и хотя сомнительно, что он до сих пор отпустил свою дорогую Таню, его интерес к жизни заметно возрос.

Естественно, больше всего меня интересовала жизнь метки. Её цвета плавно менялись, и в серых тонах и чёрных пятнах начинали появляться оранжевые, красные и лимонные блики. Я консультировался с Тришной по поводу этих цветов, всё ещё ориентируясь на анализ цветов по методам аурологов. Насколько я понимал, всё совпадало. У Владимира вначале нашего знакомства доминировал серый цвет, который указывал на дефицит энергии, депрессию и постоянные сомнения, тогда как чёрные вкрапления указывали на страдания, скорбь, неумение прощать и отпускать боль. Сейчас же красный цвет внёс в его жизнь страсть и сексуальность, оранжевый указывал на важность отношений, а лимонный намекал на страхи потерять хрупкое счастье. Владимир едва мог поверить, что это происходит с ним. Но несмотря на то, что он верил, что был благословлён моей поддержкой, это ни капли не возвысило его. Как только он поверил, что может любить, а главное, что его могут любить, и что жизнь не состоит исключительно из его бывшей жены, надобность цепляться за учения секты рассыпалась. Я добился своей цели и теперь наблюдал, как метка меняла цвета, а потом стала блекнуть и узоры в ней выглядели совсем размытыми. А я ждал, когда она окончательно исчезнет, дабы убедиться, что я действительно могу исцелять меченых людей.

С Дмитрием тоже всё было просто. Этот человек был уже одной ногой в могиле, его метка была очень яркой, но в ней также доминировали тёмные тона и разноцветные блики. Тришна рассказывал, что радужные цвета являются тревожным знаком, обычно это указывало на трансформацию, что в сочетании с мрачными оттенками указывало на выгорание. От того незадолго до самоубийства я видел в метке весь спектр цветов, когда человек был на грани – полностью истощён физически и психологически. А когда они уже казались неоновыми, прямо ослепляющими, это и был пик эмоционального перенапряжения, последняя вспышка, перед тем как угаснуть навсегда.

Я принял то, что Дмитрий должен уйти из жизни, это была его обязанность перед сектой, спасителем и всем миром. Я говорил ему о том, как мир выживает на жертвах, добровольных дарах, благодаря которым есть ещё шанс спастись. Я ведь тщательно изучал в последние месяцы все темы, где самоубийство или самопожертвование считались благородным поступком, а не постыдным грехом. И из моих уст сыпались разные примеры. Например, что в древние времена охотничьи группы могли пожертвовать кем-то больным или старым, чтобы задобрить хищников, ведь животное после насыщения не станет нападать на человека. Дмитрий знал, что был никчемным человеком – слабым, больным, порочным, и добровольный отказ от жизни в данном случае был во благо миру. Именно это я ему плёл. А потом уже мои сладкие речи затрагивали ритуалы, где быть жертвой означало великую честь. Ведь жертвенный человек был даром бога, это был наивысший контакт между человеком и божеством, полное слияние через передачу жизненной энергии и плавный переход из старой жизни в новую жизнь. Вероятно, люди действительно когда-то верили в эти варварские обычаи, для меня это было дико, но приходилось изображать, что я верил в это.

Я не учёл того, что все сектанты владели информацией, что души самоубийц пожираются мной, либо же испаряются, настигнутые силой проклятия. Пришлось импровизировать. Но я был их Мессией, так что к моим словам не просто прислушивались, их считали истиной в последней инстанции:

- Дима, я не отрицаю, что люди, которые совершают самоубийство – прокляты, и нет им спасения. Но с моим появлением всё изменилось. Теперь я могу выбирать свои собственные жертвоприношения как в древних ритуалах. В таком случае душа самоубийцы не растворяется в полное ничто, она переходит через жертву ко мне, полностью очищаясь от земных грехов. И это уже не работает как проклятие, душа твоя спасена, и ей уготована особая миссия. Мне жаль, что у меня так мало времени, иначе бы за моей пазухой были бы все потенциальные самоубийцы, потому что каждая жизнь ценна, каждая душа достойна спасения. Но это невозможно, поэтому я выбираю самых слабых, самых отчаявшихся, чтобы вернуть им веру в себя через эту очистительную жертву. Ты – избранный, единицы будут удостоены этой возможности метафизического соития с божественной энергией.

Мои слова лились из уст как музыка ангелов. И это даже не было наглой ложью, ведь после самоубийства души становятся частью меня. Я их поглощаю, и они живут через меня, что приводит к их полному очищению. Я до конца не понимал, как это происходит и что становится с их сознанием, но всё равно это было куда лучше, чем просто сгинуть навсегда из всех материальных и нематериальных миров под воздействием проклятия.

- То есть ты должен принести меня в жертву? – спрашивал совсем уж поникший Дмитрий, даже не в силах притронуться к заказанному мной пинтовому бокалу пива в шумном баре.

Я поднял свой бокал, вытер пену с губ и улыбнулся как можно искреннее. – Нет, Дима, это ты должен принести себя в жертву. Только ты сам. – Я понаблюдал за его реакцией, смирение и решительность, отлично. И тогда я продолжил. – Сам пойми, сколько грязи ты уже принёс в этот мир, и сколько ещё можешь принести. Твоя тяга к самоуничтожению возникла не просто так, мир отвергает всё, что чуждо жизни, это абсолютно нормально. Твоя душа гораздо мудрее, она знает, что причиняет вред миру, который принадлежит жизни, от того в тебе и запрограммированно суицидальное поведение. Только тебе повезло, что ты дождался того момента, когда открылся путь спасения. Для меня все души важны и равны, и я готов спасти тебя, потому что ты нужен Богу!

После этой встречи в метке Дмитрия стало больше чёрных пятен, похожих на старые ожоги, правда, разноцветные блики всех цветов радуги начинали пробиваться через унылую серость. Дело явно приближалось к финишу, и сердце моё одновременно трепетало в предвкушении и обливалось кровью, потому что я до сих пор был человеком, и я сочувствовал каждому, кто заблудился и потерял надежду. Но я не собирался отменять это дело, парень был обречён. Возможно, тактика, которую я выбрал по отношению к Владимиру, продлила бы ему жизнь, а может даже вытащила из экзистенциального кризиса. Но я знал, что уже поздно, мы оба с ним перешагнули за некую черту невозврата, осталось только поставить точку.

На следующий день, пока Владимир развлекался со своей дамой сердца в боулинг-центре, Дмитрий принимал самое важное решение в своей жизни. Он позвонил мне и спросил, может ли принести себя в жертву в самом священном месте, где я осознал, что был тем, кто разрушает смерть. Я долго обдумывал эту просьбу. Чисто кармически было нехорошо вновь допускать смерть человека в своём жилье, но искушение было велико, потому что дома я буду в безопасности, дома я буду расслаблен и смогу концентрироваться на умирании этого человека. Странные у меня были желания, но я отгонял сейчас все дисгармоничные нюансы, которые противоречили моей натуре жизнелюба. Но в итоге я пришёл к выводам, что ничего не теряю, если исполню последнее желание Димы. Я написал ему, что жду его вечером у себя. Придётся потом связаться с членами секты, дабы они втихомолку увезли тело, и ни один след не указывал на место его смерти. Этот случай уже куда ближе шёл к статье 124 в доведении до самоубийства. Но никакие законы меня не волновали, эти события были вне человеческого законодательства.

Я уже боялся, что он передумал, пока ждал его в своей холостяцкой берлоге, пытаясь отогнать все воспоминания, как Дайана умирала в моих объятьях. Телефон его не отвечал, а иных его контактов у меня не было. Но около полуночи раздался невероятно громкий звон в дверь, мои нервы уже были на пределе, так что каждая мелочь воспринималась чересчур остро. Я был открыт новым ощущениям, и еле уговорил себя остаться в трезвом рассудке, хотя искушение принять успокоительное было невероятным. Метка Димы была очень яркой, абстрактные рисунки скакали у меня перед глазами – палки, ветки, лестницы, верёвки. Да, верёвки, он повесится, как и я. Отличный выбор, безопасный. Тут уже без вариантов, я прослежу, чтобы никакая Дуня его не спасла всему району на смех.

Я позволил ему оглядеться и впитать в себя жилищную атмосферу, где по его мнению жил пророк, который как великий Один висел на древе жизни (или дешёвом карнизе), чтобы принести себя в жертву ради получения знаний. Я старался меньше говорить, чтобы сохранить церемониальное настроение, потому что для Дмитрия это было важно, для него это было ритуальным самоубийством, тогда как я в своё время испытывал лишь пустоту и призывал лишь пустоту. И хотя глаза его не принадлежали миру живых, всё же некие искринки в них ещё проскальзывали. А метка его пульсировала неоновыми верёвками, которые как молнии вспыхивали и электризовали пространство, пытаясь вырваться наружу. Время пришло.

Он не подготовился, жаждая полностью повторить то, что испытал я, явно надеясь таким образом слиться со своим спасителем, который не поскупился пожертвовать одним из своих электрических удлинителей. Ремень мой пропал после попытки свести счёты с жизнью, думаю, его ликвидировали мои родители, чтобы тот не напоминал мне о моём поражении. Никто не знал, как именно я повесился, пускай Дима верит, что я повесился на проводе. Я спокойно привязал удлинитель к карнизу, подставил виндзорский стул с кухни, задвинул шторы и непринуждённо улыбнулся. Это было приглашение ступить в добровольное служение смерти, приняв его с гордо поднятой головой и надеждой на очищение. А не с пустой головой и полным мраком в холодном сердце. Мне бы его веру в тот роковой сентябрьский день, думал я, наблюдая, как мой подопытный кролик медленно, но решительно шагает в сторону своей добровольной казни.

Я помог ему накинуть петлю на шею, а также проверил механизм, чтобы провод затянулся как можно туже, переломав ему позвонки, чтобы смерть настала максимально быстро. К сожалению, я не мог ему предоставить мгновенную смерть, надеясь, что страдания Димы стабильно закончатся через пять минут. Я наблюдал за ним какое-то время, пока он стоял на стуле, держась за удавку, его метка буйно расплёскивала ярких солнечных зайчиков по всей квартире, невидимых для других. Но всё больше тёмных пятен поглощали эти яркие бесформенные искры, изрыгая свой фатализм с невероятной яростью. Передо мной стоял осуждённый, гнилой человек, которого мир отвергал как мусор, даже душа его была противна этому миру, но я был падальщик, я подберу её, чтобы трансформировать её уродство в силу света. Когда я откинул стул в сторону, в глазах Димы я увидел какую-то надежду, страхи его пробудились, и только мольба осталась, потому что в последний момент сработал инстинкт самосохранения. Но я уже знал, что этот человек мёртв, и ничто не было способно его вернуть в мир живых.

Я отключил в себе всю гуманность, я просто вынужден был это сделать, концентрируя всё своё внимание на трансформации метки, которая искрилась всеми возможными цветами, пока не начала тускнеть и мерцать. На заднем фоне я слышал неприятные звуки человеческой агонии, видел подёргивание тела, чувствовал естественные запахи, но это было просто не самыми приятными декорациями, вот и всё. Я был уверен, что его шейные позвонки переломались и сонная артерия пережата, а дыхательная система уже парализована, но мне казалось, что тело его корчилось и корчилось в муках, пока наконец-то я не закрыл глаза, чтобы сделать глубокий вдох. И когда я выдохнул, то увидел, как метка испаряется словно дымок, и меня накрыло ощущение, что душа Дмитрия была ликвидирована. Но я себя чувствовал превосходно, как будто что-то умерло во мне, потом резко возродилось, как после перезагрузки системы. Щелчок, и ты обновлён. Возможно, это и было то самое пожирание души, чтобы стать сильнее и завершить свою миссию. Только особых изменений я не чувствовал, но может, они ещё во мне откроют нереализованные таланты?

Я позвонил Фаине и попросил её приехать, намекнув, что Дмитрия больше нет. И сказал ей, чтобы приезжала на большой машине (так они называли свой катафалк). Она всё поняла, не задала ни одного вопроса и приехала в течение сорока минут с двумя помощниками. Когда я её впустил, она смотрела на меня со страхом и благоговением, вот сейчас она видела во мне того, кто разрушает смерть. Угрюмые помощники молчаливо сняли труп, положили в чёрный чехол и направились к лифту. Только бы их никто не заметил! Кажется, звёзды были на нашей стороне. И как только машина отъехала, я смог расслабиться и переварить случившееся. Завтра надо было сфотографировать свою ауру, а ещё лучше купить аппарат Кирлиана, потому что я был уверен, что энергия метки Дмитрия перекочевала ко мне. Но мой эксперимент был завершён, я видел добровольное самопожертвование ради своих нужд, я видел жизнь метки во время и после этой жертвы. Природа этого феномена мне становилась всё понятнее.