Глава 39
Глава 39. Алмаз
Я впиваюсь лезвием в кожу и чувствую жгучий укол; кровь медленно начинает сочиться из раны. Глаза Зейда прослеживают ее траекторию, и в них загорается ярость.
Темноволосый возвращает пистолет к голове моей матери, и на его лице появляется наглая ухмылка.
– Туше, Алмаз. – Он вскидывает подбородок к своему напарнику, который все еще держит оружие у головы отца. – Приведи ее.
Потом он обращается к Зейду и Сибби:
– А вы – бросаете оружие и отпихиваете его подальше.
Парень с детским лицом подходит ко мне, и я делаю большой шаг назад.
– Ты не прикоснешься ко мне, пока я не буду уверена, что вы не причините вреда никому из них.
Его глаза сужаются, но потом перебегают за мое плечо, и в эту же секунду я ощущаю опасность за своей спиной.
– Черт, Адди, в сторону! – кричит Зейд, но слишком поздно.
В затылок мне упирается пистолет, и я отвлекаюсь на мгновение, достаточное, чтобы чья-то рука успела выхватить у меня нож и отбросить в сторону.
Мои кости наливаются бетоном, а тело обращается в камень. Кто-то обхватывает меня за шею и притягивает к себе, приставляя пистолет уже к моему виску.
– Ты забыла проверить чердак, – шепчет мне на ухо незваный гость.
Он убирает руку с моего горла и скользит ладонью по копчику и бедрам, проверяя наличие оружия, а затем находит и бросает его на пол. Для пущей убедительности он сжимает мою задницу, и я не могу подавить рвущееся наружу рычание.
О да. Этот точно умрет.
От Зейда исходит зловещее напряжение, и его убийственный взгляд неотрывно следит за блуждающей рукой пришельца. Наверняка он сейчас представляет себе все способы, какими мог бы отделить ее от тела, точно так же, как он сделал это с Арчи. Сибби не шевелится, ее глаза скачут во все стороны, вероятно прикидывая, насколько быстро она сможет прикончить одного из них, прежде чем прогремит выстрел.
– Будь поосторожнее, – бормочет Зейд, сверля глазами человека, держащего меня. – У этого Алмаза очень острые края.
Детское личико направляет пистолет на Зейда:
– Заткнись, черт возьми. Вы оба, к стене.
Зейд ухмыляется, поднимая руки в знак капитуляции, но взгляд его смертоносен.
Сибби отказывается двигаться, и тогда парень бросается к ней и хватает ее за руку, пытаясь оттащить к стене. Она вырывается, царапает его и устраивает потасовку.
В моем рукаве спрятана ручка-пистолет – крошечное удобное оружие, которое подарил мне Зейд. Я специально поместила ее туда, чтобы использовать в ситуации вроде этой, умышленно выбрав место, где обычное оружие спрятать невозможно. В нем всего одна пуля, но ее будет достаточно.
Вызванный Сибби хаос отвлекает внимание всех настолько, что мне удается незаметно вытащить ее из рукава.
По шее струится пот и безудержно бурлит адреналин, но мной овладевает спокойствие.
Наспех прицелившись в темноволосого, я нажимаю на кнопку ручки, и пуля, выпущенная из крошечного оружия, пробивает ему мозг, мгновенно убивая.
Воспользовавшись неожиданностью, я успеваю отбить пистолет от своей головы, и мой захватчик рефлекторно стреляет мне в ноги, едва не задев пальцы. Пуля рикошетит, и мне кажется, будто я слышу чей-то вздох, однако я разворачиваюсь и запускаю кулак ему в лицо.
Отец кричит с заклеенным ртом, но я не могу сейчас обернуться. Противник достает из кармана нож и замахивается им мне в лицо.
Успеваю отпрянуть, и лезвие пронзает воздух буквально в сантиметре от моего носа. Я хватаю руку, держащую рукоять, и резко дергаю назад – от усилия его запястье ломается.
Он вскрикивает, роняя нож. Прежде чем я успеваю нанести еще один удар – уже в горло, его голова откидывается назад, и в центре лба появляется дыра.
Я оборачиваюсь с широко раскрытыми глазами и вижу, что Зейд прячет свой пистолет.
– Извини, детка. Он дотронулся до твоей задницы, поэтому убить его должен был я.
Меня отвлекает пронзительный крик, и я замечаю, что Сибби с заметным удовольствием полосует парня, лежащего под ней, а мой отец корчится, словно червяк на крючке. Его взгляд мечется туда-сюда от психованной девушки у его ног к жене.
Я перевожу взгляд на маму, и мои глаза увеличиваются. Ее голова опущена, подбородок упирается в грудь, а рубашка пропитывается кровью.
– О боже! – кричу я, бросаясь к ней.
Зейд добирается до нее первым и прижимает пальцы к ее горлу, чтобы нащупать пульс.
– Жива, – выдыхает он. – Но пульс слабый. Ей срочно требуется врач.
На мои глаза моментально наворачиваются слезы, а мозг превращается в кашу от паники. Я открываю рот, мои конечности застывают, а широко раскрытые глаза неотрывно смотрят на умирающую мать.
– Аделин! – окликает Зейд, и я перевожу взгляд на него. – Сосредоточься, детка. Мне нужно, чтобы ты подошла сюда и зажала рану.
Разжав наконец свои сведенные мышцы, я делаю, как он говорит, и прижимаю обе руки к ее груди. Багровые пузырьки пробиваются сквозь мои пальцы, и через несколько секунд они полностью окрашивают мои ладони.
Я отчетливо вижу, как Зейд развязывает ее путы, а затем и путы моего отца. Раздается резкий окрик, велящий Сибби прекратить терзать лежащего под ней мертвеца, а потом Зейд обращается к Джею через наушник, но после все звуки пропадают.
Кровь в моих ушах шумит слишком громко. Слишком много тревоги разъедает меня изнутри.
– Мама, – произношу я дрожащим голосом.
Отец обнимает ее, осторожно приподнимает голову к себе и зовет по имени. По его красным щекам текут слезы, и тут я понимаю, что мое лицо тоже мокрое.
– Серена, дорогая, посмотри на меня, – уговаривает он, но ее глаза по-прежнему остаются закрытыми.
– Мне нужно ее поднять, – говорит Зейд.
– Не трогай ее! – кричит отец, собираясь оттолкнуть Зейда. – Нам нужно вызвать «скорую помощь».
– Папа! – восклицаю я, убирая его руки. – Остановись, он же пытается помочь.
– Я буду побыстрее, чем «скорая», обещаю, – заверяет Зейд, решительно глядя в глаза моему отцу.
Отец – приверженец правил. Он всегда поступает согласно инструкции. Но даже в своей мании он понимает, что Зейд не вызывает «скорую» не только потому, что он быстрее, но и потому, что мы все только что совершили преступление и он не хочет, чтобы об этом кто-то узнал.
А значит, и в настоящую больницу мы не попадем.
Стиснув зубы, папа отпускает Зейда и позволяет ему подхватить маму, ее голова опускается ему на грудь.
– Все в машину. Поехали сейчас же, Сибби.
Мы поднимаемся по ступенькам, проносимся через весь дом и садимся в машину Зейда – все как в тумане. Я позволяю папе сесть на пассажирское сиденье спереди, а маму мы укладываем на колени мне и Сибби. Я продолжаю зажимать рану на ее груди, тихонько шепча, чтобы она не умирала.
Должно быть, Зейд все еще держит Джея на линии, потому что произносит:
– Позвони Тедди и сообщи ему, что мы уже в пути. Огнестрельное ранение в грудь.
– Дай угадаю, ты уже сочинил какую-то небылицу, да? – бросает мой отец, в то время как Зейд вылетает с подъездной дорожки на дорогу.
Он легко управляется с машиной, несмотря на то что мы несемся на ужасающей скорости.
– Нет, не совсем, – отвечает Зейд, ничуть не обеспокоенный гневом отца. – Мы едем не в больницу. Мы едем к хирургу с реальным опытом…
– Мы едем не в больницу?! – кричит отец, и его голос становится просто оглушительным.
Я вздрагиваю, мое сердце начинает колотиться еще сильнее. Я уже говорила Зейду, что отец никогда не являлся неотъемлемой частью моей жизни. Он всегда оставался на заднем плане, был где-то рядом, но не присутствовал в ней, совсем как призрак Джиджи в поместье Парсонс.
Но в моем детстве случалось пару раз, когда он повышал голос, и каждый раз это заставляло птиц срываться с веток деревьев, а мою спину горбиться в попытке стать меньше.
Он хоть и обычный человек, но тоже бывает страшным.
– Нет, сэр, – непринужденно отвечает Зейд.
Его ничто не пугает, и если бы я не знала точно, то подумала бы, что яйца у него между ног стальные.
– Мне все равно, кто ты, мать твою, такой, но лучше бы ты развернул эту машину и отвез нас в чертову больницу! – вопит он, и его лицо становится все более красным даже в темноте машины.
– Еще раз, мать твою, повысишь на меня голос, – угрожает Зейд, и его собственный голос становится глуше, – и я гарантирую, что смогу вырубить твою задницу, даже не вильнув машиной.
Мой отец отшатывается от него, и в его глазах мелькает потрясение.
– Пап, – вклиниваюсь я, прежде чем мой второй родитель схватит пулю, мой голос мягкий, но строгий. – Я бы ни за что не позволила ей умереть, и ты это знаешь. Пожалуйста, просто доверься нам.
Его взгляд пронзает меня насквозь, но я не отворачиваюсь; мое тело начинает трясти от смеси адреналина, шока и паники.
Он с насмешкой отворачивается, бормоча себе под нос:
– Поверить не могу в это дерьмо. Аделин, во что ты ввязалась?
Я нахмуриваю брови.
– Я же ничего не сделала, пап.
Он недоверчиво оборачивается ко мне.
– Думаешь, я не видел, как вы втроем хладнокровно убивали тех людей? Эта маленькая сумасшедшая…
– Не называй меня сумасшедшей! – визжит Сибби рядом со мной, заставляя меня вздрогнуть.
От ее крика у меня закладывает уши. Я выдерживаю паузу, тем самым показывая, насколько маниакальной она сейчас выглядит. Ее грудь глубоко вздымается, а карие глаза дикие, словно она тигр, запертый в слишком тесной клетке.
Отец, видимо, тоже это отмечает, потому что переводит взгляд на меня.
– Не сиди и не делай вид, что ты дочь, которую я вырастил, – рявкает он. – Ты только что убила человека.
– Он собирался убить маму, – защищаюсь я, не веря, что он в самом деле читает мне нотации.
Он в шоке, злится и вымещает злость на мне.
Он сжимает зубы, оскаливает их и выплевывает:
– Если она умрет, это будет твоя вина. Эта пуля попала в нее из-за тебя!
Его слова ощущаются как его собственная пуля, ударяющая меня в грудь и выбивающая весь воздух из моих легких.
– Что? – задыхаясь, переспрашиваю я.
– Когда ты дралась с тем парнем, пистолет выстрелил, – рычит он, его лицо краснеет. Он смотрит на меня как… как на чудовище. – Пуля отрикошетила и попала в твою мать.
У меня открывается рот, и я теряю дар речи. Я помню, что пуля срикошетила, но я не видела, куда она попала, поскольку была занята с тем мужиком.
Волна за волной на меня накатывает чувство вины, и, черт возьми… это действительно моя вина. Я моргаю, мое зрение затуманивается от новой пелены слез. Мне кажется, что моя грудь разрывается на части и сердце выплескивается наружу вместе с сердцем моей матери.
– Это не она спустила курок, – рычит Зейд, защищая меня.
Раздраженно вздохнув, отец поворачивается к окну, вибрируя от ярости.
– Это и твоя вина тоже, – язвительно обвиняет он, обращаясь к Зейду. – Вас обоих. Ничего бы этого не случилось, если бы не твой уголовник, Аделин.
Зейд поворачивает голову к моему отцу, и руль, обтянутый кожей, стонет под его стиснутыми пальцами. На мгновение мне кажется, что он вот-вот переломит его пополам.
– Думаю, тебе лучше заткнуть свой поганый рот с этого момента, иначе я сделаю это за тебя. Как ты уже понял, я нехороший человек, и мне крайне небезразлично, как ты разговариваешь с Адди. Тот тип держал чертов пистолет у головы твоей дочери. Так что никто не виноват в случившемся, кроме тех, кто вломился в ваш дом.
Отец встречает его взгляд, и слова замирают у него на кончике языка. В конце концов он качает головой и снова отворачивается, чтобы глядеть в окно и довольствоваться наблюдением за надписями на указателях.
В машине воцаряется тягостное молчание, мы все оказываемся вовлеченными в конфликт, пусть и по разным причинам.
Я смотрю на маму. И когда вижу, насколько она бледна, к моему горлу подкатывает всхлип. Мои слезы капают на ее щеки, но я не решаюсь отнять рук от раны, чтобы вытереть их.
– Мне так жаль, мам. Я не хочу остаться без тебя, так что останься со мной, ладно?
* * *
Как я ни старалась держать себя в руках, мой посттравматический синдром дает о себе знать уже через двадцать минут после того, как Зейд выруливает на проезжую часть. Мы подъезжаем к деревянному домику, из окон которого льется теплый желтый свет. Я узнаю этот домик – едва-едва.
Зейд привез меня сюда сразу после того, как нашел, и я почти ничего не помню ни об этом месте, ни о Тедди. Только то, что и дом, и доктор были теплыми и гостеприимными. В противоположность воспоминаниям о другом докторе, от которых у меня сейчас подскакивает давление.
– Это дом Тедди? – спрашиваю я, и мои руки немеют.
Я вспоминаю, как очнулась в импровизированной больнице, как надо мной склонился старик с бледно-голубыми глазами и безумной улыбкой под пышными усами и попросил меня пойти с ним. Мое сердце бешено колотится, и кажется, что оно вот-вот расколет грудную клетку.
Как только машина останавливается, Сибби выскакивает из нее, будто все это время она задерживала дыхание под водой. Она устремляется куда-то, бормоча что-то про оставленных сообщников. Ни у кого из нас не хватает душевных сил переживать за нее сейчас.
– Да. Я знаю, ты, возможно, мало что помнишь, но его зовут Тедди Англер, а его сына – Таннер. И они мои хорошие друзья, – отвечает Зейд.
Он глушит двигатель и спешит к задней двери.
– Продолжай давить на ее грудь, – инструктирует он.
Быстро и аккуратно он снимает маму с моих коленей, прижимает к своей груди, а я в это время крепко держу руки на ране. Вместе мы подбегаем к входной двери, как раз в тот момент, когда она открывается.
Нас впускают двое мужчин, а папа идет следом. Тепло и уют этого дома мне знакомы, но все же они повергают меня в шок.
Я узнаю обоих хозяев. Старшего зовут Тедди, а младшего – хотя ему никак не меньше сорока – Таннер.
Они ведут нас по коридору в комнату с больничной койкой, капельницей и еще несколькими аппаратами.
На меня вновь накатывает паника, и я оказываюсь уже не в больничной палате Тедди Англера, а в палате доктора Гаррисона. Он стоит передо мной, умоляя пойти с ним, и в его молочно-голубых глазах – безумие. Половины его головы нет, ее снесла пуля Рио, и взору предстают его размозженные мозги.
Нет, нет, нет. Я не хочу идти. Я не хочу…
– Аделин, – громко зовет Зейд, тряся меня до тех пор, пока доктор Гаррисон не исчезает, сменяясь обеспокоенными глазами цвета инь-ян. – Ты здесь, со мной, мышонок. И никто тебя у меня не отнимет.
Я растерянно моргаю, перед глазами туман, а в груди все сжалось от паники.
– Прости, – шепчу я, и недовольство собой начинает заполнять меня вместе с миллионами других чертовых эмоций, которые я с трудом сдерживаю.
– Не надо, детка. Присядь и позволь им сделать свою работу. Твоя мама выживет, хорошо?
– Тедди так сказал? – спрашиваю я, заглядывая через плечо Зейда, но ничего не могу разглядеть за крупной фигурой Тедди и Таннером, стоящим по другую сторону.
Папа сидит в углу комнаты и смотрит на маму с затравленным выражением лица.
– Он ничего не сказал, и это хорошо. Если он оперирует, значит, у нас есть все шансы.
Согласно кивнув, я позволяю ему вывести меня в небольшую гостиную, обставленную зелеными и темно-синими клетчатыми диванами, с ковром из медвежьей шкуры и головой оленя, подвешенной над коричневым камином, в котором полыхает огонь. Пол, стены и мебель сделаны из обожженного дерева, и это придает этому домику уютную и спокойную атмосферу.
Сажусь на диван и уже было начинаю опускать голову на руки, но резко отдергиваю их, вспомнив, что они покрыты запекшейся кровью. Оглядываюсь в надежде, что не испортила мебель Тедди, и пересаживаюсь на пол.
Потом я вспоминаю, что Сибби все еще не вернулась, и верчу головой по сторонам.
– Куда делась Сибби? – спрашиваю я, вытирая нос.
Честно говоря, смущение стоит на весьма невысоком месте в списке тех вещей, которые я должна испытывать. К тому же что-то подсказывает мне, что Зейд видел меня в гораздо более нелепых ситуациях, пока следил за мной, так что сопливые пузыри сейчас меня волнуют меньше всего.
Зейд садится рядом со мной, притягивает к своей груди и заключает в объятия. Но, как бы приятно это ни было, расслабиться я не могу. Тысячи жуков заползают под поверхность моей кожи, наполняя череп гулом своих крыльев.
– Я скоро проверю, как она там. В машине не было места для ее сообщников, так что их пришлось оставить. Думаю, это ее напугало. Они исчезали, когда она была в психиатрической клинике, поэтому сейчас, наверное, у нее что-то вроде страха разлуки с ними.
Я киваю. Сообщники так же реальны для Сибби, как и Зейд, сидящий рядом со мной. И заставить их исчезать или появляться перед ней, когда она того хочет, не так-то просто. Она воспринимает их как реальных людей, поэтому ей приходится придумывать обстоятельства, как именно они появляются.
В конце концов они обязательно вернутся к ней, и, вероятно, тогда она увидит двух парней, одетых в костюмы чудовищ, идущих к ней по подъездной дорожке.
– Он прав, – шепчу я. – Это я виновата в ее ранении.
– Не ты стреляла из этого пистолета, и не ты направила эту пулю в свою мать. Так что это не твоя вина.
Отстраняюсь от его рук, чувствуя себя неуютно в собственной коже. Неважно, что не я спускала курок, этот выстрел спровоцировала именно я, когда оттолкнула руку того парня.
Чувствуя мое смятение, Зейд выгибает шею, разминая мышцы. Он упирается локтями в раздвинутые колени и соединяет руки вместе.
Я всматриваюсь в вены, пролегающие через них. Эти руки убили многих, но многих и защитили. Как он отделяет свои грехи от добрых дел?
– Если бы ты был на моем месте, ты бы чувствовал себя виноватым? – спрашиваю я хриплым от слез голосом.
Он опускает взгляд, размышляя над моим вопросом.
– Ты видела, как я беру на себя ответственность за смерть, виновником которой не был. Когда я ликвидировал преступную ячейку, ту маленькую девочку застрелили прямо перед моим появлением. Или когда похитили тебя, потому что я должен был тебя защитить… Не принимать это на свой счет – трудно. Ощущение этой тяжести и есть то, что делает тебя человеком. Но между тем, чтобы чувствовать чужую боль и винить себя за то, что ее причинил кто-то другой, есть разница.
Он поднимает взгляд, и сила, с которой горят его глаза, обжигает меня изнутри.
– Роза, вырезанная на моей груди, – доказательство того, что не все так просто. Иногда я цепляюсь за чувство вины, чтобы не чувствовать себя настолько далеко глубоко падшим. Но это не значит, что я не стану каждый день тебе напоминать, что вина, которую ты взваливаешь на свои плечи, того не стоит.
Я закрываю глаза в слабой попытке сдержать очередную волну слез. Из моего горла вырывается всхлип, и я зажимаю рот, чтобы сдержать его, но это не приносит никакого результата.
– Она пыталась наладить со мной отношения, – лепечу я. – А я… я не шла ей навстречу.
Зейд хватает меня за руку и притягивает к себе, и хотя я не чувствую себя достойной утешения, я все равно принимаю его, позволяю ему впитаться в мои кости, пока я плачу у него на груди.
Я уже находила удовольствие в убийстве, но ведь это не значит, что я совсем бессердечная. И все, о чем я могу сейчас думать, – это о том, как спокойно должно быть на душе, когда она пуста.
* * *
– Адди, просыпайся.
Чья-то рука мягко дергает мою, вытаскивая меня из беспокойного сна. Я открываю глаза, сухие и опухшие от слез.
– С ней все в порядке? – сразу же спрашиваю я, даже не до конца проснувшись, и оглядываюсь по сторонам, чтобы увидеть усталого отца, сидящего на другом диване с хмурым лицом.
Передо мной стоят Зейд, Тедди и Таннер, и судя по тому, как они смотрят на меня, мне кажется, будто они оценивают очередного пациента.
Тедди и его сын выглядят почти одинаково. У обоих мягкие зеленые глаза, мимические морщинки и квадратные челюсти. Единственная разница в том, что у Тедди значительно больше седины и морщины глубже. В отличие от доктора Гаррисона, его присутствие действует успокаивающе, несмотря на слова, звучащие из его уст.
– Она еще не пришла в себя, – осторожно отвечает Тедди. – Пуля едва не задела сердце, но, к счастью, прошла насквозь и не повредила жизненно важные органы. Она потеряла много крови, и ей все еще угрожает инфекция. Она будет находиться без сознания какое-то время, но я хочу, чтобы вы знали, что вы все можете остаться здесь, – поясняет он, бросая взгляд на отца.
Киваю, хотя облегчения не чувствую. Она жива, однако это легко может измениться.
– Может, нужно перелить ей кровь или что-то еще? Я могу дать свою, – хрипло выдавливаю я; в горле так же сухо, как и в глазах.
– Все в порядке, милая. Группа твоего отца вполне подошла, и он любезно поделился своей кровью. К тому же у меня еще есть в запасе несколько пакетов с первой отрицательной, если это понадобится.
Кивнув еще раз, я встаю.
– Могу я ее увидеть?
– Конечно, – мягко соглашается он, поднимая руку, чтобы указать мне направление.
– Я пойду проверю Сибби, – произносит Зейд, указывая себе за плечо.
Нахмуриваюсь и уточняю:
– Как долго я спала?
Не помню, сколько я плакала, но в конце концов уснула в объятиях Зейда.
– Всего лишь около трех часов. Она сидит на крыльце и все еще ждет своих сообщников.
Кивнув, я поворачиваюсь и направляюсь в комнату, с сердцем, застрявшим в моем горле. И когда открываю дверь и вижу, как она лежит там, такая неподвижная и бледная, я едва не задыхаюсь.
Аппарат рядом с ней пищит, пульс пока стабилен. Рядом с ней уже стоит стул, на котором, предположительно, сидел мой отец. Он все время находился с ней в палате, и я чувствую себя немного виноватой. Я должна была остаться с ними.
Но даже сейчас пребывание в этой комнате грозит вернуть меня в то место с доктором Гаррисоном. Провожу руками по волосам, крепко стискивая их в попытке заземлиться. Я должна сохранить присутствие духа.
Я в безопасности. Зейд рядом. Нет никакого злого доктора, пытающегося меня похитить.
Выдохнув, я сажусь на стул и беру мамину руку. На ощупь она прохладная, но ощущается… живой. Не холодная и жесткая, как у трупа, и это меня немного успокаивает.
– Хочешь узнать, что на самом деле хреново? – тихо начинаю я. – Когда я вернулась домой, ты несколько раз предлагала мне рассказать о том, что я пережила, но я так и не смогла найти слов, чтобы описать тот ужас, когда ты просыпаешься от того, что тебя держат в заложниках люди, которые грозятся тебя убить. Эту неизвестность, будешь ты жить или умрешь. Я сказала, что ты не поймешь. Но, полагаю, теперь ты знаешь, каково это, да? А потом ты пыталась объяснить мне, какой ужас испытывала ты, когда я пропала и ты не знала, жива я или уже умерла. Ты сказала, что мне тоже этого не понять… Но ведь это тоже уже не так, правда?
Мои глаза снова начинают гореть, и я отпускаю ее руку, чтобы вытереть их ладонями, беззвучно приказывая себе держаться. Я устала плакать. Это чертовски утомительно.
Как только я чувствую, что немного успокоилась, опускаю их и снова беру ее за руку.
– Я держу тебя за руку, но тебя все еще нет. И я не знаю, очнешься ли ты когда-нибудь. Поэтому я чувствую это сейчас. И это… это действительно чертовски хреново.
Я фыркаю, поглаживая ее руку подушечкой большого пальца, не зная, кого в этот момент утешаю – ее или себя.
– Теперь папа тоже меня ненавидит, – шепчу я. – Потому что я живу с преступником.
Слабо усмехаюсь.
– Я сама преступница. И полагаю, это единственное, за что Зейд несет ответственность. Он превратил меня в натасканную убийцу. Но знаешь что? Мне это нравится. Мне нравится, что теперь я в состоянии защитить себя. И мне нравится, что я больше не чувствую себя такой слабой. Разве это делает меня плохим человеком?
Я замолкаю, нахмурившись.
– Не отвечай. Ты попросишь меня одуматься. И скажешь, что хочешь вернуть прежнюю Адди. Но ее больше нет, мам. И я знаю, что папа тоже не одобряет новую версию меня, но надеюсь, что однажды вы оба научитесь любить ту, кем я стала.
Из моего глаза вырывается слезинка, и я проклинаю эту каплю за предательство. Поспешно вытираю ее и снова фыркаю.
– Я пойму, если ты не сможешь. Иногда мне тоже трудно полюбить себя. Но знаешь, кто сможет? Кто всегда будет любить меня несмотря ни на что? Это мой парень-преступник. Тебе не кажется, что это просто чертовски восхитительно?
Я невесело улыбаюсь.
– Думаю, будет справедливо, если мы попытаемся. Когда я вернулась домой, ты решила, что меня нужно любить как разбитую оболочку человека. Мне кажется, ты сможешь научиться любить ту меня, какой я стала теперь – жесткую и сильную, верно? Так что теперь я хочу, чтобы ты тоже вернулась домой, и какой бы версией себя ты ни стала – я тоже буду любить тебя.
28 июня 2022
Я всегда была довольно равнодушна к своему отцу. Он не играл со мной в детстве, мы даже особо не общались. Все решения, касающиеся меня, принимала мама. Я никогда не раздражала его, впрочем, как и не интересовала.
Думаю, я перестала переживать по этому поводу годам к пяти или около того.
Последней моей эмоцией было равнодушие. Если честно, то, наверное, я в какой-то степени ненавижу его. Зейд как-то дразнил меня, что у меня есть проблемы с папочкой, но я никогда не ощущала, что это про меня. Но теперь это так. Потому что теперь я, черт побери, ненавижу его.
Он не дает мне навестить маму.
Ему не было НИКАКОГО дела до моей жизни, сколько я себя помню, а теперь он внезапно озаботился ею. Теперь его волнует, что я свернула на скользкую дорожку, и он психует, что я веду себя не так, как «он» меня воспитывал. Да он не воспитывал меня ВООБЩЕ.
Он не отвечал на звонки, так что я приехала к ним сама сегодня – и была быстро выдворена прочь.
Это был первый раз, когда я села за руль со времен моей автомобильной аварии, и я рыдала всю дорогу туда. Удивительно, что я вообще не попала в новую. Получилось бы хреново, учитывая, что я взяла машину Зейда.
Я еще не готова сесть в свою и увидеть, что на обшивке нет пятна от кетчупа.