[BL] Я читаю чужие мысли

 После того как Линь Хань произнёс это, на его лице с запозданием выступил лёгкий румянец.

День и ночь на протонной звезде отличались от циклов центральной зоны Империи, поэтому, хотя у Хэ Юнтина уже давно наступила глубокая ночь, для Линь Ханя это было лишь время окончания рабочего дня.

Гулулу увлечённо смотрела телевизор, не обращая никакого внимания на происходящее вокруг. Линь Хань изо всех сил старался подавить нарастающее в душе беспокойство, и ещё раз проверил, что все окна и дверь в комнате плотно закрыты.

Он жил недалеко от Имперской военной академии, и к вечеру жизнь в этом районе всегда словно замирала. К тому же, благодаря его профессиональной привычке к уединению, в этой небольшой квартире всегда царила особая, сосредоточенная тишина.

Функция видеосвязи на коммуникаторе была устроена таким образом: если оба абонента давали согласие, перед ними возникал виртуальный экран — реальное изображение без задержки, с возможностью видеть и слышать друг друга так, будто они находились рядом.

Это был не первый их видеозвонок. В прошлый раз Хэ Юнтин, под странным предлогом, пытался пригласить Линь Ханя на базу для участия в практических занятиях пилотов, но по ошибке использовал коммуникатор Лу Аньхэ. Когда изображение появилось, они оба замолчали, глядя друг на друга несколько секунд, прежде чем Хэ Юнтин, неловко подбирая слова, выдавил: «Мистер Линь... очень красивый».

Теперь, когда после долгих колебаний Хэ Юнтин, наконец, нажал на кнопку [Принять] и изображение открылось, он вновь увидел лицо, которое не видел уже несколько дней — и подумал: «Неудивительно, что я в тот раз так невзначай выдал себя».

Молодой человек и правда был невероятно красив. Особенно сейчас — слегка напряжённый от овладевшего им смущения, но всё же достаточно смелый, чтобы решиться на то, чего никогда прежде не делал.

Его взгляд был чистым, с легко читаемой наивностью, присущей только юности. Его щёки слегка порозовели, а на губах — мягких и слегка влажных, будто от недавнего поцелуя — виднелись крошечные следы зубов, видимо он только что нервно покусывал их. Похоже, он недавно вышел из душа: часть волос уже подсохла, но кончики ещё оставались чуть влажными.

Окутанный тёплым светом молодой человек словно источал чистый, мягкий аромат — казалось, даже через такое расстояние Хэ Юнтин всё ещё мог ощутить его.

Не имея возможности прикоснуться к генералу, Линь Хань всё равно протянул руку к экрану — так же, как тогда, в день их прощания, когда он дотронулся до его лица, — и тихо позвал:

— Хэ Юнтин.

Он узнал окружающую обстановку: Хэ Юнитин находился внутри М2742 — того самого меха, в котором они вместе пережили столько тревожных часов, оказавшись отрезанными от мира, в ловушке на пограничной территории.

Лицо Хэ Юнтина по-прежнему сохраняло болезненное напряжение. Он по-прежнему пытался держать себя в руках, не позволяя эмоциям отразиться на лице. Одна рука покоилась на панели управления, пальцы слегка согнуты — суставы чётко проступали под кожей, а на тыльной стороне ладони виднелись бледно-голубые нити вен.

Поняв, что он находится в кабине меха, Линь Хань немного успокоился. Мехи были ему хорошо знакомы, а М2742 отличался великолепной звукоизоляцией и надёжной защитой.

Но даже испытывая сильную боль, Хэ Юнтин не отводил взгляда от Линь Ханя ни на мгновение. Он не говорил, даже слова приветствия, и лишь смотрел на него, не отрываясь.

— Когда вы снова отправляетесь? — спросил Линь Хань, прервав затянувшееся молчание.

— Скоро, — голос Хэ Юнтина звучал ровно. Даже если бы он не видел его лично, всё равно не смог бы заставить себя солгать ему. — Ещё до того, как закончится эта ночь.

Линь Хань невольно шевельнул губами, но всё же промолчал.

До сих пор он не понимал, как Хэ Юнтин переживал свои прежние периоды чувствительности — просто запираясь в кабине меха, он сидел один, безмолвно выжидая, пока всё закончится. Этот человек не позволял себе даже взглянуть в лицо собственным инстинктам — неизвестно, сколько мучительного, разрушающего текло в его крови и феромонах, а он всё равно ничего не предпринимал, только молча терпел, сжимая волю до предела.

Военная форма Хэ Юнтина, как всегда, была безупречно выглажена и сохраняла ровные, чёткие линии, и только одинокая капля пота, выкатившаяся из-под козырька, и немного взъерошенные пряди на лбу выдавали, что он вовсе не так спокоен, как хочет казаться.

— Посмотри на меня, — тихо сказал Линь Хань, повторяя те же слова, что и прежде. — Всё, что тебя тяготит, всё, что ты чувствуешь, — просто скажи мне.

Он заметил во взгляде мужчины секундное колебание, прежде чем его сменила привычная сдержанность, поэтому ещё сильнее смягчил интонацию, сделав свой голос ещё тише и нежнее, чем даже тогда, когда обращался к напуганной Гулулу:

— Только я могу это услышать. Только я увижу тебя таким.

Хэ Юнтин уже отключил запись разговоров и систему видеофиксации в мехе, а также оставил лишь минимальное освещение — в кабине горели только мягкие огни панели управления и проекция изображения Линь Ханя. Звукоизоляция была полной. Только голос молодого человека наполнял это пространство. Он наблюдал, как открываются и закрываются губы омеги, и каждое его слово несло в себе такую сладость, что казалось, будто она может материализоваться. В этот момент в нём вновь пробудилась та бурная, сильная жажда обладания, и в течение нескольких секунд ему пришлось приложить все свои силы, чтобы с трудом превратить эти ужасающие мысли в более мягкий, не столь резкий вздох.

Линь Хань видел, как на лице Хэ Юнтина отразилось напряжение, будто между каждым выдохом ему приходилось преодолевать невидимую стену. Казалось, он изо всех сил пытается сохранить контроль — и всё же в дыхании прорывалось нечто более живое, чем простая усталость.

— Хэ Юнтин, — мягко произнёс Линь Хань, — я никогда не откажусь от тебя.

Он говорил спокойно, не торопя, словно направляя его через собственные слова — давая понять, что не осудит, что рядом.

Хэ Юнтин долго молчал. Наконец выдохнул, коротко, словно признавая слабость:

— ...Мне тяжело.

Это простое признание разрушило ту холодную стену, что стояла между ними. Даже ожидая чего-то такого, Линь Хань на мгновение задержал дыхание, прежде чем тихо спросить:

— Тогда... что мне сделать, чтобы тебе стало легче?

Хэ Юнтин не ответил сразу.

Свет, исходящий от панели управления, слегка колебался, освещая привычно сдержанное лицо мужчины, но при каждом изменении света и тени, теперь на нём легко читались усталость с печатью боли.

Они были такими разными — Линь Хань, в домашней одежде, мягкий, тёплый; и он, в строгой форме, напряжённый, собранный. Один мягкий, другой резкий; один сладкий и чистый, другой холодный, но нежный. И в этот момент между ними царило безграничное понимание, в котором больше не оставалось места отчуждению.

Хэ Юнтин, казалось, хотел что-то сказать, но в конце концов лишь посмотрел на него так, словно любые слова были бессмысленны. И Линь Хань его понял.

В прошлый раз, когда он помогал Хэ Юньтину, у Линь Ханя не было особых навыков. А теперь между ними было такое расстояние, но он по крайней мере понимал, что голос и изображение — это самое важное в данный момент.

В конце концов, Линь Хань когда-то жил в гражданском районе, где некоторые Омеги ради заработка рассматривали себя как товар для торговли, а некоторые шли даже дальше. Но для него то, что он решился включить видеосвязь ради Хэ Юньтина, уже было проявлением мужества, даже если в данный момент они не могли сделать ничего другого.

Он сглотнул слюну. Казалось, в теле мужчины перед ним не было ни одного неидеального места, даже кадык был настолько красивым, что манил к себе, заставляя хотеть укусить его, присосаться губами и проглотить все прекрасные звуки, которые могли бы исходить оттуда.

— Хэ Юньтин, ты хочешь подойти ко мне, обнять меня или поцеловать? Я готов выполнить любое твое желание.

«Не просто хочешь, а с ума сходишь от этого желания.»

Между приступами смущения Линь Хань на самом деле испытывал и какое-то странное чувство. Он видел, как человек, всегда стоявший на вершине, недосягаемо для других, привыкший не показывать слабости, сейчас по собственной воле сошёл со своего пьедестала и позволил себе быть просто живым человеком. И это именно он, Линь Хань, протянул руку и разорвал эту многослойную защиту, заставил Хэ Юнтина погрузиться в свои собственные желания под звуки его голоса, заставил удовлетворять себя прямо у него на глазах, наложив на его изначально сдержанный разум печать «Принадлежит только мне». Только он мог видеть его таким, каким Хэ Юнтин никогда не показывался никому больше.

— Чувствуешь, как мочки твоих ушей становятся влажными? — прошептал Линь Хань. — Это я их целую.

Он больше не ждал реакции Хэ Юнтина, взяв инициативу в свои руки.

Линь Хань, не мигая, наблюдал за тем, как собеседник постепенно теряет самообладание, и легко заметил тот момент, когда в глазах Хэ Юнтина начала разгораться настоящее пламя страсти. Он слегка поджал губы, скрывая довольную улыбку.

— Всё хорошо, — тихо успокоил Линь Хань. — Со мной ты можешь быть самим собой.

Голос Линь Ханя звучал так мягко, словно к врождённой чистоте его тембра примешалась ещё и влага, оставшаяся на нём после душа. Он говорил тихо, но каждое слово было наполнено теплом, в котором чувствовалась забота и желание успокоить другого.

— Твой феромон... так приятно пахнет, — произнёс он, как будто между прочим, но с искренностью, от которой Хэ Юнтин невольно задержал дыхание, — мне очень нравиться.

Линь Хань немного увеличил изображение и отступил от экрана, позволяя собеседнику увидеть фон — его спальня, то самое место, где когда-то они уже делили близость, где впервые позволили себе быть просто людьми, забыв о званиях и обязанностях.

— Я уже помогал тебе здесь, ты помнишь?

Говоря это, Линь Хань вспомнил о том, что произошло здесь ранее. Они только что вернулись из зоопарка и целовались средь бела дня, их губы сливались воедино. Хэ Юнтин был одет в свободную одежду, не совсем соответствующую его статусу, и Линь Хань первым протянуть руку, чтобы прикоснуться к нему там, а услышав, как сбилось его дыхание, смело продолжил.

— Помню, — пробормотал Хэ Юнтин стиснув зубы.

И эти воспоминания, неожиданно хлынувшие в него, заставили его дыхание сбиться. Память о той нежности, о доверии, с которым Линь Хань касался его, заставила Хэ Юнтина на мгновение опустить взгляд. Естественная реакция его тела сделала, идеально сидящую на нём форму, невыносимо тесной.

Он помнил его длинные, нежные пальцы, тонкую, белую и нежную кожу, а также неумелые, но полные любви движения. Линь Хань говорил тогда, что любовь и секс невозможно полностью разделить, что оно является продолжением другого.

— Линь Хань... — его голос прозвучал низко, с хрипотцой, будто каждое слово давалось с усилием.

Он хотел обнять его, просто ощутить рядом — живое, настоящее тепло, которого не заменят никакие слова.

Он не мог отвести взгляда от лица на экране. В этом омеге заключались все его томления и желания, он был его сокровищем, которое он собирался бережно хранить. И теперь это сокровище, напротив, старалось успокоить его, помочь ему ясно увидеть себя, — не боясь, что эти ужасные вещи, могут поглотить его.

Глядя в темнеющую глубину этих голубых глаз, сердце Линь Ханя забилось быстрее, чем когда-либо. Он мягко улыбнулся и наклонился ближе, чтобы ещё лучше разглядеть лицо Хэ Юнтина.

Набравшись смелости, он приблизился к экрану настолько, что теперь мог разглядеть все самые тонкие изменения в его лице, и вдруг очень легко дунул на него.

— Ты вспотел, могу я слизнуть это?.. Я сейчас так близко к тебе, ты чувствуешь мои феромоны?

Каждое его слово было как нежное перышко. Линь Хань видел, как тяжело Хэ Юнтину сохранять самообладание и не позволить боли и инстинктам победить, но он не давил — просто был рядом, мягко направляя, словно освещал дорогу в темноте.

С каждой фразой его голос становился тише, спокойнее, и вместе с тем сильнее — он заполнял собой всё пространство, преодолевая расстояние, заставляя Хэ Юнтина чувствовать своё присутствие. Его тёплая, глубокая интонация обволакивала, словно обещая: ты не один, тебе больше не нужно прятаться.

— Тебе не мешает то, что ты держишь в руке?

Линь Хань имел в виду пряжку ремня, которую Хэ Юнтин с силой сжимал в данный момент. На самом деле ему самому было не по себе: после того, как он произнёс эти слова, которые в обычной жизни никогда бы не смог сказать вслух, его собственное тело начало невольно нагреваться, и у него даже возникло ложное ощущение, будто период течки наступил раньше срока.

Участок кожи, видимый из выреза рубашки, приобрёл соблазнительный розовый оттенок. Линь Хань сдержал мимолётный прилив жара и продолжил:

— Расстегни его и отбрось в сторону.

— Не смотри на меня... — даже сейчас Хэ Юнтин ещё сохранял рассудок, в его голосе слышались боль и невыносимые страдания.

— Хорошо, — Линь Хань ответил очень решительно и сразу закрыл глаза, — я не буду смотреть.

Но его голос, струящийся как ручей, звучал более сводяще с ума, чем когда-либо:

— Это я держу тебя.

— Мистер Линь...

— Хм-ах...

Это мучение явно было взаимным, и с губ Линь Ханя неизбежно соскальзывали звуки страсти. В этот момент их дыхание слилось воедино, словно те бесчисленные «я люблю тебя», которые когда-то произносил Хэ Юнтин:

— Хэ Юнтин, я тоже люблю тебя. Сейчас я прижимаюсь к твоему лицу и целую тебя: твои ресницы, твои глаза и твои губы, которые так приятны на вкус... Протяни руки и обними меня, прямо на кровати, со спины... Ты прекрасно знаешь, что хочешь со мной сделать. Ты можешь делать всё, что захочешь, Хэ Юнтин... Сейчас я полностью в твоей власти, ты можешь попробовать быстрее...

Напряжение между ними постепенно исчезло — не из-за слов, а из-за того, что впервые за долгое время они позволили себе быть честными друг перед другом: без масок, без формы и званий. Так в тишине, наполненной их дыханием, родилось нечто новое: неразрывные узы, которые скрепили их души сильнее чем физическая близость.

***

Линь Хань уже не помнил, когда ситуация вышла из-под контроля. Ему самому было невыносимо тяжело: пижама была расстёгнута, и он больше не сидел за столом, а лежал на кровати, тяжело дыша.

На самом пике экстаза Хэ Юнтин внезапно отключил видеосвязь. В тот момент, когда виртуальный экран погас, перед глазами Линь Ханя все побледнело, и та же бурная волна захлестнула его. Никто не говорил о победе или поражении, страсть, казалось, утопила их обоих, но любовь, отделившись от плотского желания, вновь соединила их.

Будь то жажда или желание обладания, все это лишь плоды любви, и не стоит говорить о стыде...

Спустя долгое время он всё же услышал голос Хэ Юнтина — уставший, хриплый, но необычайно тёплый:

— Линь Хань... ты такой... милый.

И Линь Хань улыбнулся, чувствуя, как в груди расцветает тихое, почти детское счастье.

________________________

Это вторая попытка залить главу(((

Сначала был кастрированный вариант, а потом заглючил Ваттпад и исправления/дополнения не было видно...

Надеюсь в этот раз все будет, как надо. Мои извинения.