Эпилог
— Его родители мне позвонили и сказали, что он умер, — голос девушки, говорившей всё это, не был ровным и громким, никак нет. Через слово Наби всхлипывала и закрывала рот рукой, и тогда всё становилось неразборчивым и невнятным. Доктор Ко сидела напротив, уже искренне сожалея своей пациентке и её участи: сначала потеряла родителей, чуть не погибнув, теперь и парень, которого Квон любила всем сердцем, свёл счёты с жизнью. — Это... это очень жестоко, я не понимаю, зачем он это сделал, ведь абсолютно точно мог просто поговорить со мной или своим врачом, но...
Доктор Ко редко сталкивалась с такими случаями: её пациенты отличались сильной выдержкой, а их окружение делало всё, чтобы люди держались на плаву. Значит, Пак Чимин был «не тем» человеком, что готов был вытянуть из тьмы — он сам затянулся в трясину, но всё же что-то слишком сильно мучило, казалось, всё было не так.
— Его родители говорили о чём-то важном от него? — осторожно стала подбираться врач, стараясь не задеть молодую девушку. Казалось, она находилась в очень сильно подвешенном состоянии, но её рассудок сохранял ясность.
— Они потом мне сказали, что все мои фотографии с телефона он удалил, а также разорвал все мои портреты, — вновь появились слёзы — это было действительно тяжело вспоминать, а ещё тяжелее — рефлексировать на тему того, зачем он всё это сделал. С точки зрения госпожи Кан, было жестоко всё это выливать на школьницу с такими же тяжёлыми проблемами, как и у её сына. Она будто знала, куда давить, и сделала всё с точностью ювелира, окончательно расколов изнутри девушку, которая любила и хотела быть любимой. — Но... у меня остался один портрет. Чимин нарисовал его ещё в начале наших отношений, а потом подарил его мне.
— Ты можешь мне его показать?
— Да, конечно. Я ношу его с собой.
В рюкзаке Наби рылась недолго — знала, где спрятался цветной рисунок, такой милый сердцу. Девушка, в отличие от своего уже бывшего парня, не разорвала и не удалила ни единой фотографии, не бежала таким образом от болезненного прошлого, а старалась сохранить в сердце лишь счастье и любовь, которой хотела насыщать и Чимина. Доктор Ко разглядывала восхитительный рисунок, который в чёткости передавал каждую черту лица Наби, а вот портрет самого художника казался будто бы смазанным, немного недоделанным, будто мальчишка специально не уделил себе достаточно времени. Это было странно.
— Он тебя очень сильно любил, — сорвалось с языка, и врач увидела надломленную улыбку юной девушки, которая, казалось, была готова окончательно распасться на куски из-за любого дуновения ветерка. Она была слишком хрупкой для этого мира, слишком чистой и нежной, чтобы выносить боль и противостоять ей. Не каждый взрослый мог с достоинством такое вынести, но Наби держала всё на своих маленьких плечах и старательно пыталась победить всех демонов, прячущихся в темноте её комнаты.
— Он любил меня больше жизни, — и на глазах Квон появились слёзы. — И пусть он патологический лжец, пусть у него ПРЛ, я точно знаю, что он меня любил.
— Но если он лжец, то не могли ли все ваши отношения быть фальшью?
— Тогда уж мы с ним вместе утонули во лжи.
И больше к этой теме Наби и доктор Ко не возвращались.
* * *
Тётя Ли часто была против того, чтобы кто-то находился на кухне в тот момент, когда она что-то готовила, но сейчас она не могла выпустить из поля зрения Наби, что окончательно погрузилась в себя и перестала даже будто замечать своего брата, что пытался всеми силами обратить на себя внимание. По дому разносилась музыка Lil Peep — в последнее время Тэхён слушать его песни, и как бы родители ни просили его убавить громкость, Квон-старшая просила не выключать — «Runaway» будто олицетворяла всё её состояние.
Прошло много ночей, полных слёз, криков, пару раз Наби просыпалась в объятиях кузена и не помнила, как тот к ней приходил, как поправлял её одеяло, а она сама просила остаться. Он оставался, засыпал рядом с ней, утыкаясь носом в макушку, пахнущую шампунем, а наутро они шли в школу вместе, как тогда, до Чимина. Тэхён снова стал центром вселенной, Солнцем её Земли, потому что только он теперь понимал её боль и чувства, хоть сам молодой человек никого никогда не терял и не был особо близок с Паком.
— Хотите, пиццу закажем? — госпожа Ли повернулась к брату и сестре, что говорили меж собой на языке немых, и через секунду на неё уставились две пары карих глаз. — Мне просто лень готовить, а тут в одном из ближайших кафе скидка пятьдесят процентов на заказ. Обещаю, будет и четыре сыра, и карбонара, и пепперони.
— Господи, у тебя зарплата? — Тэхён свесился через перила и чуть не упал вниз, но вовремя успел опереться. — Или у папы?
— А тебе специально мисо-суп закажу, будешь сидеть и давиться, негодник, — семейные склоки, содержащие в себе лёгкий юмор, вызывали улыбку у Наби, и она достала телефон, спросив номер доставки. — Записывай, закажешь сама, хорошо? Я оплачу.
— Да, тётушка, — и только девушка приготовилась нажать зелёную трубку на экране, как зазвонил дверной звонок, от которого Наби резко вздрогнула.
Никто не ждал гостей — даже тётя Ли нахмурилась, откидывая от себя полотенце и гадая, кого принесла нелёгкая. Тэхён практически скатился вниз по лестнице, зацепив локтем перила и поморщившись, — ему уж точно было интересно, кто пожаловал. Брат посмотрел на сестру расширенными глазами, а потом пальцем указал на прихожую, мол, иди, открывай, никто больше не пойдёт. Девушка, быстро кивнув всем, немного несмело подошла к двери, будто не она хотела узнать, кто за ней скрывался.
«Там точно не стоит Чимин», — мертвецы не посылают весточки, и это заставило криво улыбнуться. Жаль, что они многого не успели сделать — будто проклятие отобрало у девушки сначала родителей, а потом и молодого человека, которого любила больше жизни.
Собравшись с духом, Наби открыла дверь, увидев перед собой молодого курьера из кондитерской, в которой она и Чимин как-то раз ели пирожные. Хорошие воспоминания заполнили сердце, но также стало больно — всё, связанное с умершим парнем, кололо иглами в самое сердце, лишая его крови и заставляя судорожно трепыхаться. Улыбчивый по долгу службы курьер держал в руках коробку, в которой обычно приносят пироги на заказ, и девушка даже замялась, понимая, что он ошибся адресом и мыслями — они ведь хотели пиццу заказать, а не явно сладкий пирог. Молодой человек дежурно улыбнулся и произнёс:
— Госпожа Квон Наби? — Би кивнула, вздрагивая от того, как её имя звучало из уст другого, чужого человека. Было непривычно, ведь за столько времени она уже успела позабыть, как на самом деле красиво сочетание её имени и фамилии. — О деньгах не беспокойтесь — всё уже оплачено. Пирог с яблоком и открытка для милой госпожи, только распишитесь, пожалуйста, о получении заказа.
— А кто заказал пирог? — единственный вопрос сейчас волновал девушку, когда она ставила немного корявую подпись и вдыхала аромат яблок.
— Заказчик захотел остаться анонимным, сказал, что вы сами обо всём догадаетесь, — и последовал поклон, вогнавший Наби в состояние полной беспомощности.
Курьер вручил девушке всё, о чём было заявлено, и снова поклонился, на что последовал автоматический кивок от самой девушки. Вскоре парень исчез, уже мчась обратно с доставленным заказом, а брат подошёл к сестре, следом уткнувшись в её спину. Коробка не была слишком большой, но Хван отстранился от девушки и хвостиком пошёл на кухню, где обоих уже ждала тётя Ли, которой было любопытно — кто пришёл, что принёс, от кого. Тэхён почему-то ретировался в свою комнату, будто не хотел присутствовать при этом событии. Несомненно, в каком-то смысле и ему хотелось узнать, что происходит, но он будто боялся. Опять боялся дурных вестей, которые испортят сны и состояние на долгие месяцы.
— Ну? Что это? Кто прислал? — тётя Ли готова была всю душу вытрясти из девушки, но она молчала, держа в руках открытку, была мрачнее тучи, её губы дрожали, а пальцы ходили ходуном. Казалось, что девчушка либо опять впадёт в истеричное состояние, либо вообще упадёт в обморок. — Наби? Всё хорошо?
— Нет. Не всё хорошо.
Картонка, стоявшая перед глазами, была разрисована синими бабочками и цветами, и девушка без труда узнала, чьих рук это дело, ведь знала каждый его рисунок, каждую его технику и то, как он умеет рисовать. Сомнений не осталось, когда Квон увидела почерк, потому что будто сто раз видела, как Чимин писал что-либо, как выполнял домашнее задание, а она сама сидела рядом и не могла помочь, потому что совершенно не знала, как решать те или иные задачи. В открытке было много слов, сплетающихся в бесцельный рассказ, и Наби, сев на табуретку, принялась читать как себе, так и своим родственникам, которые не должны были этого слышать:
«Я всегда жил с мыслью о том, что любовь — самое важное, что должно быть в наших жизнях. Каждый человек живёт для того, чтобы любить, и не важно, что становится объектом его любви — хобби, занятие, семья или человек, который будто был послан специально для страданий. Из этого вытекает следующее — я страдал рядом с тобой, Квон Наби. Всегда страдал и всегда буду страдать вне зависимости от расстояния, что нас разлучает, от обстоятельств, которые могут случиться.
Живи я где-то в другом полушарии, возможно, страдал бы меньше, потому что никогда бы не повстречал тебя и никогда не хотел тебя знать. Ты — самое отвратительное, что случалось со мной, ты - человек, которого я искренне ненавижу, ты пробуждаешь во мне жалость, которую хочется постоянно выдавливать, как гнойный прыщ, а ты сама никак не догадывалась о том, что я к тебе чувствую. Я никогда тебя не любил. Никогда не испытывал к тебе тёплых чувств и хотел, чтобы ты отдала мне деньги за всё то, что я тебе покупал. Приложил бы чек, да только не сохранил ничего.
И также хочется сказать, чтобы весь наш шахматный клуб катился куда подальше. Ты дура, которую было очень сложно обучать простой логической игре. Я не думал, что ты настолько пропащая, но ты именно такая — дай бог нормально сдашь промежуточные и поступишь в старшую школу, а там уже и в университет.
В то время, пока ты читаешь всё это, меня нет в живых. Ты же знаешь, я люблю приносить всем боль и готов упиваться осознанием, что вы все страдаете от моих действий. Предлагаю тебе просто забыть обо мне и жить в депрессии дальше. Ты ведь можешь прожить без меня, маленькая девочка, потерявшая родителей. И помни, Квон Наби, — ложь пахнет яблоками.
Твой,
Пак Чимин».
Открытка оказалась брошенной на пол, а Наби задрожала, пропуская через себя весь текст и шмыгая носом. Больно, очень больно. Невыносимо больно. И если бы не тётя Ли, открывшая коробку и воскликнувшая «о боже, это же яблочный пирог!», девушка бы не встрепенулась. Голова заработала, потому что именно сейчас она кое-что поняла — надо внимательно прочитать послание вновь, ведь ложь пахнет яблоками, а в комплекте к открытке шёл яблочный пирог. А яблоки Чимин ел тогда, когда лгал.
Это невозможно.
— Он соврал, — прошептала Наби, судорожно поднимая открытку вновь и чувствуя, как глаза заполнили слёзы. Текст расплывался, не хотел читаться, но усилие над собой было сделано, и совсем скоро записка была прочитана наоборот, реверсивно, с другими интонациями и акцентами. Как же всё оказалось просто! — Тётя! Тётя! Он жив и точно любит меня, просто он не хочет приносить боль другим людям своей жизнью. Тётя, это письмо-перевёртыш, смотри, даже первые буквы абзацев складываются в предложение «я жив»!
Её всю трясло, она плакала, утирая слёзы с лица, а тётя Ли, зная о заболевании Чимина, верила каждому слову, сказанному Наби. Этот парень слишком сильно любил её племянницу, чтобы причинять вот такую боль, издеваться над ней и её чувствами, а родители, совсем недавно сообщившие о смерти сына, явно прикрывали его задницу. Они хоронили живого человека, своего единственного сына, который был с ними и в радости, и в горе, но женщина всё равно не понимала одного — зачем он это сделал. Возможно, для Наби всё было логично, но вот для её семьи — никак нет.
— Он соврал?
Наби вздрогнула, окончательно утерев слёзы и совершенно не веря в то, что снова слышала этот голос, такой дорогой и важный для неё, важнее, чем все эти рисунки и слова Чимина, который был жив и здоров и находился где-то далеко от неё, чтобы ни одна знакомая душа не узнала его. Хван, смотря на сестру большими влажными глазами, открывал и закрывал рот, судорожно дыша и не веря в то, что всё-таки что-то сказал спустя столько времени. Он хрипел, голос ещё не восстановился, горло болело, и по всему помещению раздался сдавленный кашель. Случилось чудо, которого ждали много месяцев, произошло то, на что молились горячо и страстно, и всё же оказалось, что там, наверху, кто-то есть, добрый и милосердный, ведь выполнил просьбу хороших людей.
Тётя Ли зажала руками рот, сгибаясь и начиная плакать, ведь давно мечтала услышать голос родного племянника, а Наби судорожно вдыхала аромат яблочного пирога, чувствуя, что вот-вот случится истерика от облегчения и осознания того, что сегодня случилось хоть что-то хорошее. Не зря она читала ему сказки, не зря они даже вместе выучили язык глухонемых, не зря были потрачены средства на разных психологов, что тоже помогали мальчику восстановиться.
Осознание, что всё было не зря, — лучшее, что случается в жизни.
— Хван... ты заговорил...
И слова младшего брата потонули в рыдании Наби и гитарной затяжной песне Тэхёна, что наконец-таки смог перебороть себя и начать играть на гитаре как раньше, только теперь на колковом механизме висел на цепочке медиатор, подаренный кузиной.