Пролог
Рука потянулась к верёвке, чтобы закрыть фрамугу, и тёмные глаза на миг ослепило яркое для осени солнце. Девушка дёрнулась, спрятавшись за жалюзи, и выдохнула — шрам на щеке протянул болью, в сердце налилась тяжесть. У неё до сих пор ком вставал в горле, стоило ярким вспышкам проскочить в глаза, а голове опуститься, смотря на носки туфель, так в сознании всплывали кадры страшной аварии.
— Наби? — в кабинет заглянул Ким Тэхён, галстук которого был развязан и болтался на плече, и увидел девушку, что потирала ладони, в дальнем углу классного помещения. — Ты идёшь домой?
Молодой человек был её кузеном, а также одноклассником; Квон вместе со своим младшим братом Хваном жила у него под крышей, у тёти — сестры матери. Хван не ходил ни в школу, ни в детский сад — будучи немым, сидел дома, к нему несколько раз в неделю приходил детский психолог, пытаясь разговорить, даже старшие с ним занимались, но малыш не проронил за всё время ни слова, хотя до аварии его было не заставить молчать.
— Да, иду, — хрипло отозвалась Наби, всё же не закрыв фрамугу и схватив светлый рюкзак.
Полгода назад случилась страшная трагедия, перечеркнувшая всю жизнь шестнадцатилетней Квон Наби и совсем маленького Квон Хвана, которому только-только исполнилось пять лет. Вся вселенная вмиг перестала существовать, когда, очнувшись в больнице, школьнице сообщили, что её родителей больше нет, папа не приедет к ужину, не растреплет её волосы, не поцелует маму в щёку, а сама госпожа Ли никогда не воспользуется тем самым кремом для лица с облепихой, который недавно купила. Слёзы струились по щекам, стекали на подушку и заставляли сердце в клочья разрываться. Только когда с губ начали слетать хрипы, в палату забежал Тэхён, крича, чтобы врачи перестали причинять ей боль.
Наби молча шла к лестнице, не слушая бессмысленную, по её мнению, болтовню рядом идущего кузена. Уже несколько месяцев подряд все дни в школе проходили так: на учёбу с Кимом, на учёбе с ним же, да и с учёбы тоже. Квон перестала общаться с подругами, что первое время ещё пытались привести в чувства, стала более замкнутой, недоверчивой, и вскоре круг общения ограничился только семьёй.
Спускаясь по лестнице, Тэхён весело о чём-то говорил, привлекая внимание не ушедших домой учеников, Наби лишь хмурилась и пыталась сделать вид, что она не знакома с этим молодым человеком. Только пришлось выйти с ним, отстегнуть велосипед и сесть прямо за спиной брата, обхватив его за талию. Они всегда так приезжали и уезжали, ни у кого не было вопросов: все знали, что они родственники, а не встречаются, потому с Тэ часто заигрывали девушки, а особо рьяные его поклонницы пытались завести дружбу с нелюдимой девушкой с небольшим шрамом на щеке. Попытки, конечно же, заканчивались провалом, потому что Квон просто-напросто убегала, пряталась, дышала, пытаясь предотвратить панику, что сковывала.
— Не хочешь чего-нибудь сладкого? — Наби смотрела на асфальт под ногами, а потом слабое «нет» сорвалось с губ. — Ну, как хочешь.
От весёлой жизнерадостной школьницы практически ничего не осталось, только пустая оболочка, не способная порой совладать со своими эмоциями. Смотря на младшего брата, на себя пораньше с утра в зеркало, Наби часто впадала в истерику, видя в себе родителей, к которым сильно хотелось прижаться, сказать сотню фраз, что не были произнесены. С остальными родственниками всё было немного по-другому: к ним чувствовалась только благодарность, что не бросили, оформили все документы и приютили у себя. Тэхён же считал девушку за свою сестрёнку, защищал её, а с младшим братом работал, пытаясь его разговорить, только Хван молчал и, казалось, никогда больше не заговорит.
Дом встретил теплом и уютом; госпожа Ли готовила обед, одновременно с этим читая Хвану вслух и пытаясь вытянуть из него хоть слово. Мальчик без интереса рисовал что-то чёрной ручкой по белой бумаге, которую недавно Наби купила в канцелярском магазине на углу. Младший брат любил рисовать, и хоть чётких образов не было, казалось, что он показывал весь свой ужас, что прожил за достаточно короткий промежуток времени. Его не пустили на похороны, но он знал: родители уехали и больше никогда не вернутся, не обнимут, не поцелуют.
— Наби, Тэхён, садитесь обедать, — тепло произнесла госпожа Ли, погладив девушку по голове — именно так она показывала всю свою заботу, всю любовь, что была в ней. — Как день в школе прошёл?
Квон больше не слушала — Хван прильнул к ней, и девушка провела рукой по его тёмным волосам, вдыхая такой родной аромат шампуня. Ни у каких больше братьев и сестёр не было такой тесной связи, как у них — двух детей, что потеряли своих родителей. Они общались друг с другом будто бы мысленно, кивали, соглашаясь с оппонентом, и кажется, что Наби было намного лучше, намного комфортнее с до сих пор молчащим братом, что показывал свои рисунки, смотря умными глазами прямо в лицо.
— А ты чем весь день занималась, бабочка? — от прозвища Квон вздрогнула, немного затравленно посмотрев чуть вверх. Но нет, её встретила лишь улыбка доброй тётушки, и в ней сквозила жалость, такая сейчас ненужная, но почему-то искривляющая черты лица. — Учителя тебя похвалили за хорошо выполненный проект по биологии? — школьница кивнула, наконец-то принимаясь за обед. — Это хорошо, но... Наби, тебе стоит следовать советам психотерапевта и больше разговаривать с людьми. Учительница мне сказала, что, когда была парная работа, ты предпочла заниматься этой самой работой самостоятельно.
— Я и не стану с ними что-то делать, — наконец произнесла Наби. — Я просто хочу, чтобы меня оставили в покое.
Она говорила так очень часто — с горечью, какой-то пылкостью, будто ей действительно было проще замкнуться в себе и смотреть на людей, чем впускать их в собственный мир, позволить им тут потоптать и выйти, но без былой лёгкости. Даже оставшийся в живых младший брат не имел власти расшевелить девушку и хотя бы заставить её влиться в то состояние, в котором она была до смерти родителей, Тэхён уж тем более, хотя по выходным старался вытащить сестру куда-то, угостить газировкой или же сходить на парные свидания, где она была спутницей для абсолютно чужого молодого человека. Наби после такого часто плакала — а что оставалось делать, если сердце рвалось на куски после вопросов «кто твои родители?» Ответ всегда был лишь один, и он будоражил всех, даже Тэ, который, казалось, привык к странностям кузины — «прах в гробу».
— Давай ты хотя бы свой инстаграм оживишь, а то раньше публиковала хоть что-то раз в неделю, а теперь всё забросила, — предприняла ещё одну попытку тётя, но та не увенчалась успехом — Наби просто отодвинула от себя наполовину съеденную тарелку с обедом, вышла из-за стола, произнеся «я не голодна», и стремительно направилась в свою комнату.
Квон не любила все эти слова — сблизься, подойди, улыбнись, реши проблему. Как? Вот просто как? Она не понимала, не хотела понимать, да и голова кружилась, стоило только подойти к людям и начать с ними взаимодействовать. Ей было больно, по-настоящему больно, хотя, кажется, куда ещё больше. Раз она жива, да и брат тоже, не повод ли это двигаться дальше? Нет. Она морально не готова, морально не созрела для этого.
Взяв со стола рамку с фотографией родителей, Наби завалилась на кровать и прижала дорогой сердцу снимок к груди. Там они были счастливы, улыбались, будто не знали хлопот, не знали, насколько будет ужасен их конец. Девушка часто вынимала из-под стекла этот кусочек прошлого и проводила пальцами по улыбкам, практически стерев их. Это дарило каплю успокоения, но вместе с тем бередило старые раны, из-за которых сердце сжималось, а всё естество внутри молило о пощаде собственных чувств, что грозили разбиться хрусталём.
Если уже не разбились.
Раздалось два стука в дверь, и Тэхён проник в тёмную комнату, видя кузину на кровати, всю сжавшуюся и явно притворяющуюся, что она спала. Он не стал будить её, не стал даже трогать, просто поставил на стол стакан с тёплым молоком и пакет с печеньем. Он был опорой, поддержкой, всегда говорил, что Наби может на него положиться — хоть он много болтал, но умел хранить секреты, тем более чужие. Но Квон-старшая не спешила открываться кому-либо, лишь лежала и пыталась выжить в собственных мыслях, от которых, казалось, не было убежища.
Уроки делались с трудом, но молоко было допито, а лампа слегка потрескивала, создавая впечатление, что совсем немного — и лампочка перегорит, погаснет, оставив школьницу в полной темноте, которую можно было ощутить вокруг себя сжатым пузырём. Наби отложила ручку, вцепилась в волосы и закрыла покрасневшие из-за недавнего плача глаза. Она любила своих родственников, искренне любила, потому что знала — никто бы ей не помог, кроме них, и благодарность смешивалась со словами «я хочу умереть».
Всякий ребёнок тяжело переживает смерть родителей. Наби была парализованной первое время, не передвигалась, не говорила, еду в неё буквально запихивали, а потом слёзы вырывались из глаз, тоска брала верх над разумом, застилая всё. Она еле как реабилитировалась, смогла прижимать к себе Хвана как обычно, будто ничего не произошло, только он больше весело не болтал, заглядывая с интересом во все уголки. Как и сестра, он был тихим и потухшим, как сгорбленная из-за оползшего воска свеча. Горе не измеряется в сантиметрах — линейка не поможет для того, чтобы отсчитать.
Дверь слегка приоткрылась, и печальный брат вошёл в комнату, вскоре подходя к сестре, обнимая её за талию и утыкаясь лбом куда-то в руку. Ему необходима была ласка, участие, причём родного человека, за которого он почти не мог считать ни тётю, ни дядю, ни кузена — только такую же разбитую обстоятельствами старшую сестру. Наби отреагировала немедленно, прижимаясь к маленькой зажигалочке, в которой еле-еле зиждились свет и топливо, но даже он смог на краткое мгновение принести успокоение.
— Хочешь, почитаю сказки? — Хван закивал, и девушка встала из-за стола, поднимая брата на руки и целуя его в щёку. Ближе, чем они, друг у друга никого не было, горе несли вместе, с ним же вместе справлялись, молчаливо предлагали помощь и старались банально жить. В жизни и преодолевании трудностей зарыт смысл существования человечества.
Маленькая комната Хвана не была забита до отказа игрушками, особых отличий от любой другой комнаты не было. Четыре стены, окно, дверь, кое-какая мебель — всё, что нужно для того, чтобы жить и ни о чём не беспокоиться. Девушка уложила младшего на кровать, поцеловала в лоб и слегка встала на носочки, доставая новую книгу для прочтения. Она всегда читала брату перед сном, когда он к ней приходил, затягивалась в новые для себя миры и утаскивала туда брата, и на краткое мгновение оба забывали, что являлись сиротами без светлого будущего.
— Слушай меня внимательно, Хван, — Наби открыла первую страницу и слегка дрожащей рукой провела по волосам. Из-под рукава домашнего свитера показался шрам, но он быстро исчез, чтобы не мозолить слипающиеся глаза младшего. — Сегодня мы узнаем для себя кое-что новое...
* * *
Девушка смотрела на посапывающего брата и не могла оторвать от него взгляда. Хотелось провести рукой по его тёмным волосам, поцеловать в лоб и уйти из комнаты, выключив настольную лампу, но Наби не могла сдвинуться с места. Она мечтала о том, чтобы пришёл отец, обнял её, и вроде действительно, когда она сама задремала, кто-то до боли знакомый пришёл, забрал из рук книгу и осторожно убрал передние пряди с лица, затем целуя в лоб и нежно проводя пальцами по щекам.
— Тебя донести до комнаты, или ты сама справишься? — шепнул Тэхён, такой домашний, такой непривычный без распущенных галстуков и немного неопрятных штанов. Он, видимо, недавно помылся, от него пахло хвоей, что защекотала нос, и Наби качнула головой, поднимаясь со стула и делая несмелые шаги к выходу. Как только оба подростка покинули комнату, Ким кашлянул и, подняв глаза на печальную кузину, спросил: — Может, тебе чаю заварить? Выглядишь слишком плохо.
— Нет, я просто пойду спать, — Наби отвела взор, и хоть её тело тянуло к Тэхёну и его тёплым объятиям, которые могли послужить щитом от всего мира, пришлось развернуться и поплестись в свою комнату, в обитель, где она — полноправная хозяйка. — Спокойной ночи, Тэхён, спи хорошо.
— Спокойной ночи, Наби.
Квон выключила свет на своей настольной лампе, погружая комнату в темноту и закрывая глаза. Она постепенно ко всему привыкала: к одиночеству, к немому Хвану, к Тэхёну и семье Ким, что их приютила. Они были их ангелами-хранителями, гарантом дальнейшей жизни и того, что старшая не сломается с треском, падая на колени и разбивая их в кровь. Когда-нибудь в будущем всё станет нормальным, всё нормализуется, а пока оставалось лишь лечь в кровать, до головы накрывшись тёплым одеялом, и зажмурить уставшие глаза.
Завтра будет очередной тяжёлый день, который забудется так же, как и череда до него.