meeting with destiny
Дориан
Вчерашний ужин в кругу семьи был одним из самых трогательных и счастливых событий в моей жизни. Именно его я буду вспоминать до конца. И даже тогда, когда под моим летоисчислением будет подведена финишная прямая, в моей памяти промелькнёт нежная улыбка мамы, понимающий взгляд отца, смех Марселя, недовольное личико Дэйзи и усмешка Софи, её гордый, тонкий стан и те искренние, полные жизни глаза Армэля, его многообещающие слова...
Родители дали ему понять, что он не обязан отказываться от мечты о Нью-Йорке, о свободе, о самопознании и саморазвитии вдали от дома, ради их спокойствия. Мэл упирался, долго, очень долго, но родители умеют выводить на чистую воду даже тех, кто говорит полным твёрдости тоном. Его счастье — их счастье, наше счастье — их счастье. Услышав эту фразу, я впервые задумался над тем, счастлив ли я? Я люблю свою семью и безмерно любим ею, у меня есть дело, успех которого зависит в корне от моих решений. Но это ли счастье? Господи, могу ли я хоть в чём-то не сомневаться?
А что касается Армэля, его сомнения были убиты за той же трапезой. Нью-Йорк слишком отпечатался в его подсознании, стал городом его грёз. И это за один-единственный раз встречи с ним! Я помню эту незабываемую поездку всей семьёй. Нас встречал, живущий там уже около десятилетия, дядя Макс — весёлый, открытый и добродушный человек. По ним с папой я видел — они друзья не разлей вода, вряд ли кто-то может похвастать таким пониманием по одному только взгляду. Его сын и дочери взяли от него ту самую легкомысленность и добродушие, а от матери, нашей неземной тёти Эвы, им передалась невероятная харизма, целеустремлённость и уверенность в самих себе. «В Нью-Йорке живут люди, которым принадлежит Америка», — сказал за столом мой брат Армэль. Я моментально вспомнил семью Родригес, несущую свободу внутри себя. Поэтому признал, что он прав.
Этим утром мы с отцом проводили Марселя и Мэла чуть ли не до трапов, а затем долго ехали обратно, задумчивы и молчаливы. Отец только изредка спрашивал о компании, о наличии у меня планов на расширение бизнеса. Интересовался, с кем я собираюсь идти на майский бал и так, как я пропустил уже два, я просто обязан там появиться с какой-нибудь «миленькой девушкой». Я мысленно засмеялся, представив реакцию папы, если бы в этот вечер рядом со мной была Джессика... «А почему нет?» — вдруг всерьёз задумался я, вспомнив её выхоленное белоснежное тело, глубокий и смелый взор, её изумительные ноги. И, боги, этот покорный маленький рот...
Я вспомнил, что снова пропал на эти долгие дни и вечера, поймав себя на мысли, что ещё ни разу не думал о сессиях или грубом сексе. Чувства заменяют низменные желания? Клянусь, вздор... Относительно, вздор. Рано или поздно такому гнилому и испорченному человеку, как я, захочется снова броситься в чёрный пленительный омут грязных пороков и импульсов. Но прийти к Джессике и сказать: «Я хочу тебя отпороть плетью, а потом связать и трахнуть», — без всяких прелюдий, было бы слишком низко, даже для меня.
Красивый чёртов жест! Неужели она поведётся на такую банальность, как цветы? Послушать Марселя — «плодоноскам нравятся любые знаки внимания». А вдруг, чёрт там был? Как же сложно, даже само слово — «отношения». «Сношение» намного проще в любых смыслах и даже звучит приятнее.
Вспомнив былой план, в четыре часа я с букетом пионов был у театра. Лёгкое волнение почему-то залепетало под кожей... По всей видимости, это было ощущение близкой, жёсткой, непрерывной «страсти», которая сжигает до костей и забирает душу глубоко в себя, без остатка. Выдохнув сквозь зубы, я даже воздержался, чтобы не закурить. Куда, к чёрту, ещё романтичнее? Выйдя из автомобиля, я быстрым шагом поднялся по широким ступеням к храму искусства, ещё более скоро достиг этажа, где располагались гримёрные незаменимого Ника Купера, Клары Лачовски, и, наконец, Джессики. Моей прекрасной рабы с грустными и светлыми глазами. Недолго потоптавшись у двери, я без стука, неслышно открыл её и на несколько мгновений изумлённо замер.
Это же гримёрная Джессики, верно?
Я поднял взгляд на табличку с именем — я не ошибался, что ничуть меня не удивило, ибо этот театр я знал, как свои пять пальцев, и ничто здесь не менялось и не решалось без согласования со мной. Откуда здесь эта...?
Милая стрекоза с копной тёмных волос, которые были зачёсаны назад и собраны в высокий «конский» хвост. Красивые тёмные брови нахмурены, девушка слишком сосредоточена на наряде, по всей видимости, Джессики... На часах, висевших над «модисткой», было пять тридцать девять, а спектакль в полседьмого... Где Нильсон? Я дважды кашлянул, чтобы привлечь внимание увлечённой особы.
— О, Боже! — приметив меня, она выронила иголку и не удержала платье. На полу оно напоминал тряпку на куклу размера макси, которое — сто процентов — чем-то умело испортили. Невооруженным взглядом я оценил, что оно будет на размер-два меньше, чем носит Джессика. Этой миниатюрной девушке с глазами Одри Хепберн оно могло бы пойти в пору, но не Нильсон. Джессика была более статной и крупной, выше этой «неожиданности» на фут, уж точно...
— Разве вы должны быть здесь? — заученным тоном произнёс я, смерив девочку пристальным взглядом. Среди костюмеров я такую не наблюдал, а молодых встречал там только на подхвате.
— Я принесла костюм для Джессики Нильсон, — одним духом выпалила она, и, взяв тряпку, над коей трудилась, обернулась к огромному шкафу и ловко вытащила из короба, а затем, умело повесила на спинку стула платье, что более явно отличалось от того, на котором крошка что-то мастерила с иглой в руке.
Аналогичный наряд оказался больше, а его уменьшенную копию она с обречённым видом решила утащить с собой. Как же прекрасно, что я стою в дверях. Подсознание твердило: «она не должна была ничего принести. Что-то задумала эта хитрая девушка с таким бесхитростным взглядом...»
— Вы пропустите меня, пожалуйста? — почему-то покраснев, произнесла она, когда я перегородил ей путь. Ей пришлось высоко задрать голову, чтобы заглянуть мне в лицо.
— Вы так трудились над этим нарядом... Быть может, оставите это платье, а то заберёте? Вы же старались, — сдержавшись, чтобы не ухмыльнуться, произнёс я.
— Я... Я просто... Мне нужно было посмотреть фасон, чтобы сшить для себя...
«Новая отмазка. Новое враньё. Отлично».
— Кто вы в этом театре? Костюмер?
— Актриса, — до смешного гордо задрав подбородок, произнесла она.
— Актриса? — ухмыльнулся я, — Актриса, которая не умеет врать, не самая лучшая актриса.
— О чём вы? — выдохнула она, гневно сдвинув брови.
— Вы злитесь?
— Вы задерживаете меня. Я должна...
— Уйти, пока не пришла Джессика?
— Да! — вдруг сорвалось у неё. На мгновение, я потерял дар речи, не говоря уже об этой крохе... Моргая и шевеля губами, как средиземноморская милая рыбка, она пыталась хоть что-то выдавить, — То есть... впрочем, вы всё равно ничего не поймёте. Пожалуйста, выпустите меня.
— Как тебя зовут? — проигнорировав её реплику, произнёс я.
— Вы, всё же, скажите мисс Нильсон, что видели меня здесь? — вздрогнув, спросила она.
— Зачем же? Она сама всё увидит, если вы...
— Если что?
— Если вы не расскажите, по какой причине сюда заявились.
Она отшатнулась от меня и обречённо села на край стула, на спинке которого висело «истинное» платье Джессики. Помолчав, она произнесла:
— Я всё скажу ей, а не вам, неизвестному поклоннику её творчества. Пусть она меня увидит, допрашивает и прикажет своему любовничку меня уволить. Говорят, у него большая власть в театре.
— Да, я слышал об этом, — насмешливо улыбнулся я, закрыв дверь. На ключ.
Поставив пионы в вазу, я осторожно поднял иголку, которую в суматохе девочка забыла поднять.
— Ещё одна улика, — покрутив в пальцах иглу, произнёс я, — Итак, значит, вы готовы к увольнению? Стало быть, причина есть, и вы больше ничего не отрицаете?
— Не отрицаю. Знаю, что это бессмысленно.
— Тогда, может быть, вы всё-таки расскажите, что за манипуляции производили с платьем?
— Кто вы вообще такой? — она повысила голос на тон.
— Так скажем, «любовничек» Джессики, — широко улыбнулся я.
— Плохая шутка. Я бы даже с этим не шутила, — сморщилась она, — Вы — поклонник. Что вы в ней нашли? То, что она делает, по-вашему, искусство?! Она же камень. Никому не дают главной роли, только ей! Где это видано, чтобы одна актриса играла и бабушек, и юных девушек, и прислуг, и цариц! Все главные роли! Я до сих пор ума не приложу, как ей не дали играть ещё и Гамлета. Если бы она исполняла роли мужчин — рост позволяет — цены бы ей тогда вообще не было! — девушка вскипела, сотрясая воздух руками и непрестанно жестикулируя, она выплёскивала всё негодование еврейского народа.
Меня впервые не раздражала, а веселила женская злость. Похоже, имя этой крошки — обаяние.
— Скажите, неужели вам нравится её игра?! — она замахнулась платьем, что было в её руке, и хлестанула меня им по лицу. Естественно, чёрт возьми, случайно... На секунду мы замерли.
— Ох, простите, — в её лице было столько жалости, но глаза смеялись, в упор, нагло, открыто. Не выдержав, я рассмеялся и её подрагивающие уголки губ дали себе волю. Бог знает почему, но мы хохотали, глядя друг другу в глаза...
«Когда женщина в последний раз меня смешила?» — эта мысль, пришедшая из ниоткуда, стёрла смех. Стёрла улыбки. Прочистив горло, она с неловкостью повела плечами и тихо произнесла:
— Я хотела опозорить Джессику перед всеми. Но если вы скажите, что видите в ней гения актёрского мастерства, я лично напишу увольнение из театра.
— Вы максималист?
— Я поступаю, как чувствую.
Что-то внутри кольнуло у меня в груди. Что за безумство? Я долго смотрел в эти большие, красивые, действительно красивые глаза и терял дар речи. Медленно, будто век сменял век, а лето сменяло лето и... Послышался уверенный стук каблуков по паркету, отдающихся от стройного, уверенного, строгого шага Джессики. Во взгляде «Одри» проскользнул испуг, и я с чертовской скоростью, схватив её за плечи, усадил на короб в шкафу, подобрал полы перешитого ей платья, утрамбовал в её руки.
— Что ты себе позволяешь?! — впервые она обратилась ко мне на «ты», таким писклявым и смешным шёпотом...
— Ни звука, — приказал я.
Плотно захлопнув двери огромного дубового шкафа, я повернул на нём задвижку. Когда я понял, что она размахивала не тряпкой, а реальным платьем, было поздно. Быстрым движением накинул обработанную крошкой тряпку на стул. Чёрт подери. А с другой стороны, Джессике, наверное, и правда, пора... отдохнуть от театра? Я ведь никогда не наблюдал в ней особого таланта, а молодые и краси... Молодые актрисы остаются без работы и карьерного роста.
«О чём я, идиот, думаю?»
Дверь распахнулась. Джессика влетела в одном халате. На её голове был парик в стиле ампир, а макияж укрывал плотным слоем лицо. Грим, явный грим, не макияж. Её губы слегка скривились в улыбке.
— Гос... — начала она.
— Не надо, — громко прервал я, — Давай сегодня... без этого, — мой голос опустился до шёпота, перестал быть «господским».
Джессика знала, что если я прошу её: «без этого», — то я или в плохом настроении, или мне нужно серьёзно о чём-то с ней поговорить. Либо мне нужна экстренная психологическая помощь чисто женского характера — она умела слушать и давать советы, которые никогда не повторяла дважды. Она никогда не задавала вопросы, принимала только ту информацию, которую я ей говорил. В её глазах промелькнула нежность и отчаянное желание, отчего вдруг у меня внутри забродило отвращение. Я даже нахмурился на это непредвиденное ощущение... Она подошла впритык ко мне, её знакомый аромат дорогих духов, полусладких и терпких, чуть опьянил меня и заставил внутренние струны в груди вздрогнуть. Чёртова похоть.
— Я пришла переодеться и немного... порепетировать, — с придыханием произнесла она, — Не ожидала увидеть тебя здесь, искуситель.
Её дыхание коснулось моего уха, напомнив, что у меня привычка мучить и иметь её тело, хотеть его... Послышался тонкий скрип со стороны шкафа, и я дважды кашлянул, чтобы заглушить его, моментально вспомнив о маленькой любознательной девочке, которая была уверена в том, что я фанат Джессики. Надо же... Почему она не поверила в то, что я, именно я тот самый «любовничек»? Странно, но мне непременно захотелось доказать ей, что да, так и есть.
— Поможешь мне одеться? — спросила она, чуть отстранившись, легко скинула с себя халат.
— Я привык тебя раздевать, — нарочно низким, гортанным голосом сказал я, чтобы сорвать с её губ пошлость.
— Мне кажется, что сегодня ты не в настроении, хотя я бы с удовольствием опустилась для тебя на колени... Я тосковала по вашим... очень грубым ласкам, сэр, — она громко выдохнула, склонив голову набок.
А я пытался представить, что за эмоции сейчас отобразились на личике, возомнившей себя актрисой, девочке. И пытался бороться с нарастающим отвращением перед словами, вдохами и взглядами Джесси... Хотя сам провоцировал её на это, сам заставлял её хотеть меня. Нильсон, и правда, нужны лишь похоть и секс, нужно доминирование и грубость. Она даже не обратила внимания на цветы. Она не ждала, не догадывалась, что они от меня.
«Джессика не охладела ко мне ни на один градус, это я изменялся в отношении к ней», — сейчас я понял это окончательно. А, может быть, за последние дни я слишком много почувствовал, чтобы довольствоваться лишь похотью? Или дело в этой изумительной «моли» в шкафу... Что за ерунда, Грей? Бред.
— Я бы хотел поговорить с тобой сегодня. Обо всём, — я глубоко посмотрел в её глаза.
— Конечно, — кивнула она.
Поспешно кивнув, она с девической неловкостью взяла платье, которое с трудом налезало на её гордую спину и широкие бёдра. М-да, крошка потрудилась: один присест и Джессика... Зачем я позволяю ей так опозориться? Почему не говорю ей о той темноволосой коварной особе?
— Неужели... я растолстела? — с досадой, еле слышным шёпотом вздохнула она, кратко простонав. Видимо, надеясь, что я не услышу.
Снова, резко обернувшись ко мне, она попыталась обезоруживающе улыбнуться, сдула выбившийся локон из парика и тихо, почти с детским бессилием попросила:
— Расправь, прошу тебя, на спине.
Я с крайней осторожностью поправил бретельки на оголённой спине, и посмотрел на её зад, плотно обтянутый до жути прилегающей тканью. Господи, может, предложить ей найти размер побольше? Так я ещё больше её огорчу. Значит, было нужно, чтобы всё случилось именно так, чтобы она вышла именно в этом платье и впервые потерпела истинное фиаско. Меня бросило в холодный пот и от предвкушения, и от ужаса того самого ощущения ожидания её падения.
— Готово, — спокойно произнёс я.
— Да. Да, — повторила она, слабо улыбнувшись мне. — Мы поговорим после спектакля, ты же не будешь против? Зрители... ждут, — как бы оправдываясь, произнесла.
Впервые она выглядела такой зажатой и неловкой, у неё было лицо женщины, которую ведут по широким улицам абсолютно голую, силком, на эшафот. Как же она чувствует то, что на ней одето. Как же она чувствует приближение...
— Конечно, я не буду против. Я дождусь тебя, — осторожно улыбнувшись, произнёс я, под звук раздавшегося первого или второго звонка, — Иди, я догоню, мне нужно будет сделать один звонок.
Джессика кивнула мне, и мелкими шагами вышла из гримёрной, двигаясь по знакомым мне ступеням к кулисам. Я закрыл за неё дверь и сел на край стула, тяжело выдохнув.
— Она ушла? — я услышал слабый стук, раздавшийся изнутри дубового гардероба, сопровождаемый тихим, кратким вопросом. Бог знает почему, но я улыбнулся.
— Да, — ответил я.
— Может, ты выпустишь меня из шкафа? Знаешь, тут такое дело... Его нельзя открыть изнутри.
— Ох, какая досада, — протянул я, ухмыляясь на её едкий тон, — Я сейчас расплачусь от жалости.
Негромко рыкнув, она сильнее ударила по дверцам, видимо, уже ногами и прошипела:
— Это я думала, что расплачусь от жалости, когда старая колоша попросила тебя раздеть её. Хорошо, хоть не изнасиловала, мечтая о «грубых ласках»...
— Я выпущу тебя, если ты заткнёшься, — холодно вспылил я, чувствуя, что эта кареглазая мышь начинает меня бесить.
Одним лёгким движением я открыл дверцы шкафа, она распахнула их двумя руками, в мгновение поднявшись со дна короба. Её взгляд был полон странного огня, который я не видел раньше.
— Почему ты так смотришь на меня? — в упор спросил я.
— Потому что... Спасибо, что не выдал, — выдохнула она и, встряхнув платье, прямо пред моим лицом, помчалась из гардеробной, — Спешите к приме, она ждёт оваций, — успела бросить она напоследок.
Ещё минуту я смотрел вслед неизвестной мне девушке, силясь понять, почему хочу остановить её. Остановить и посмотреть в горящие глаза, меняющие цвет от серого до карего. Осознав, что эта маленькая актриса ещё не поняла, что платье на «приме» именно то, что она так старательно перекроила, я улыбнулся. Её ждёт сюрприз, если она будет в зале.
Господи, я и сам не могу пропустить подобное «представление».
...Смех, «ахи» и «охи», вопли неодобрения и радости, жуткий стыд полуголой Джессики, её слёзы. Это я увидел, едва зашёл за кулисы, чтобы посмотреть на происходящее. Я несколько опоздал. Всё уже случилось. Увидев меня, Джессика бросилась прочь, и я даже не попытался её останавливать. Она была сломана и ей было до боли плохо, а мне... мне почему-то было плевать. Я даже как-то облегчённо выдохнул. Я простоял за кулисами, пока все до единого зрителя не покинули зал. Когда я уже решил уйти, ко мне подбежал директор театра, с какими-то извинениями и фальшивыми сожалениями.
— Мистер Грей, я не вижу другого выхода, как отстранить мисс Нильсон. Понимаете, при всём моём уважении к вам, я не могу держать у себя в труппе актрису, которой... которой плевать, в чём говорить, как говорить, и что говорить... Может, мои речи бессмысленны, но посудите сами, захочет ли она сама выйти на сцену после случившегося? Зрители недовольны, актёры тоже, с ней так тяжело работать...
— Фрэнк, — резко прервал его я, — Делайте, как считаете нужным. Теперь, мне плевать на то, что происходит в вашем театре.
— Мистер Грей, вы неправильно поняли...
— Это вы неправильно поняли. Я не сказал, что отказываюсь вас финансировать. Я сказал, что ваша труппа меня больше не касается. Делайте, что считаете нужным.
— О, мистер Грей, благодарю вас! — он начал крепко пожимать мою руку. С некоторыми усилиями, я вытянул её и, кивком простившись с ним, вышел прочь из зала.
Минуя широкими шагами холл, я чувствовал, как дыхание и шаги становятся всё тяжелее. Трудно было объяснить причину, но я испытывал эйфорию, точно отчего-то освободился. До этого мгновения, я мог бы многое анализировать, о многом говорить с Джессикой, объяснять, почему охладел и отдалился, почему чувствую себя раздвоенным на части, разбитым и неполноценным, когда нахожусь рядом с ней, не до конца остепенившейся женщиной и плохо состоявшейся актрисой. Я до последнего не верил, что план той девочки, чьё имя я так и не узнал, сработает. И то облегчение, что я испытал, нельзя передать словами...
— Эй! Стойте!
Дрожь промчалась по венам от узнанного мною голоса, и я сдержался, чтобы не остановиться тут же. Я чуть замедлил шаг, чтобы убедиться, что обращаются ко мне. А к кому ещё? Холл пустой...
— Я не знаю, как вас зовут, чёрт возьми, но стойте!
Я обернулся на эту фразу — и тут же столкнулся взглядом со встрёпанной «модисткой». Её глаза сияли, а дыхание было быстрым. Видимо, она обежала весь театр, чтобы найти меня.
— Я слушаю вас, — произнёс я, возвращая с небес на землю.
— Как вас зовут?
— Дориан Грей, — она нервно засмеялась, заправляя прядь волос за ухо.
— Что ж, тогда я Джейн Эйр, — она чуть сжала губы, — Я... Вы... помогли мне опозорить свою Сибилу Вэйн, а я... Даже подозревать об этом не могла. Объясните, почему?
— Во-первых, для Джейн Эйр вы слишком коварны и красивы, — улыбнулся я, — А Дориан Грей — моё настоящее имя.
— Лучше ответьте на мой вопрос, — перебила она.
— Я вам не обязан ни в чём отчитываться, Лили Дэрлисон, — тихо произнёс я, прочитав её имя с пейджера, пришитого к костюму, что висел у неё через руку.
— Вы просто дьявол, мистер Грей, — выпалила она, глядя прямо в мои глаза.
Я не смог сдержать ухмылки, хотя в груди у меня горело. Я хотел сказать ей «спасибо» за то освобождение, которое я чувствовал до того момента, пока она не догнала меня. Не догнала меня...
— Сочту за комплимент, — произнёс я.
Сделав над собой усилие, я круто развернулся и широкими шагами двинулся к машине. Я считал ступени, чувствуя прожигающий взгляд затылком, спиной, шеей. Что-то внутри моей груди начало дышать, громко и легко.
Бежать к чёрту из этого театра, как дьяволу из рая. Бежать и подальше.