Мистер Грей младший II | Мистер Дориан Грей

Дориан

Предо мной стоял высокий молодой человек, с пронзительным взглядом голубых глаз, которые как бы потухли, не отражая ни капли света. Я смотрел на него и силился понять: что произошло с этим белокурым мальчишкой с нашей последней встречи, которая состоялась на похоронах Элены? Как сейчас помню — сразу после этой трагичной церемонии у него был рейс в Дрезден, где он должен был набирать материалы для своей исследовательской работы в институте и провести две «продажи лица и тела своего» для местных модных каталогов. С тех пор мы не виделись. С тех пор, по-видимому, мальчик с сияющими глазами и распахнутым сердцем превратился в этого слегка долговязого несчастного человека. С плотно сжатыми губами и кругами под глазами. Хочется спросить: «какие твои беды?» Но не суди и не судим будешь. Я даже отмёл от себя мысль о любовных страданиях — он хоть и убивался, как Пьеро, но вид-фасон оставался невредим. И он уж точно не был злым, непреклонным, замкнутым и раздражительным. Никогда. Буквально. «Здесь дело серьёзнее», — решил я, проходя в его комнату. Он почти сразу закрыл за мной дверь и щёлкнул двумя ключами.

— Как ты? — спросил я, опустившись на край его постели.

Мэл лишь безучастно пожал плечами, словно разговор не о нём, сел у синтезатора на стуле -раскоряке, углубился в изучение чёрных и белых клавиш. К счастью, взглядом. Мысленно я поблагодарил его за то, что он не стал ездить мне по ушам этим расстроенным инструментом. Какой хозяин, такой и инструмент, кстати.

— Мэл. Ты хочешь поговорить? — я заглянул в его лицо, склонившись.
— О чём ты хочешь говорить? — маниакально произнёс он.
— О том, что с тобой стряслось. Что произошло?
— Ты не поймёшь, — он сморщился, как маленький ребёнок и предо мной вмиг предстало лицо некогда малыша-братика. Я вздрогнул изнутри, когда вспомнил.

Армэля Грея принесли домой только через полгода после рождения. Я тогда не понимал, чем он был так болен, но спустя годы узнал и был поражён. Младенец Мэл — ребёнок-бабочка. Врачи доставали из утробы маленького беззащитного человека с синдромом Киндлера, не подозревая об этом. Они не сдерживали себя в жестах, в то время, как буллёзный эпидермолиз подразумевает в себе боль от каждого прикосновения. Как он пережил эту боль? Как выдержал? Эти мысли терзали меня до тех пор, пока я не поговорил с Адамом, который ответил: «Так хотели сверху. А мы, врачи, сделали, что могли, чтобы он больше никогда не чувствовал эту боль».

И я был рад, что тактильно он боли больше не знал. Только вот, как защитить от боли столь же чувствительное сердце?.. Юный Мэл писал стихи, дарил цветы девочкам и сорил комплиментами, был щедр на подарки. Его самолюбие и любовь ко всему были в особом, очень устойчивом тандеме и не представлялось возможности думать, что он, этот мальчик-красавец может быть иным. К чувствам он относился очень пристально, интенсивно их анализировал. Он мог триста раз перечитывать переписки с девочкой, заставившей его сердце страдать, а затем, как ничего не было, отправиться по городу кормить бездомных собак и кошек. Таков был Мэл, который не менялся, относясь ветрено только к разуму и всему, что с ним связано — к учёбе тоже. Однако его никогда нельзя было назвать глупым. Если он танцевал, то танцевал с душой. Если играл, то так, чтобы дрожал хрусталь и хрупкие души. В нём был кураж, и этого хватало, чтобы любить его. Его нельзя было не любить и за это его очень многие ненавидели. Или хотели ненавидеть. Некоторые считали его ребёнком и мечтали стать наставником столь богатой и цельной натуры. А Мэл был открыт для всех, но предпочитал учиться только на своих ошибках. Учиться, живя, без лишней помощи. Или не учиться вовсе, если того не требует жизненная необходимость.

Элена сдувала с него пылинки, не чая в нём души. Нужно признать, они безумно любили друг друга. Только с ним бабушка позволяла себе сюсюканье. Она научила его этикету и французскому играючи, так, как не мог педагог. Видимо, такой стиль был ему больше всего по вкусу.

Никто и никогда не мог назвать его обыкновенным, или пустым, или ординарным. Никто. Потому что он не был таким. Он был другим. И его невозможно было не любить.

А то, что произошло с ним сейчас... Я смотрел на него и не мог осознать, в чём дело. Самовольный отказ от учёбы, в которой он против желания, но пытался что-то смыслить. Ведь он имел большие планы, которые без образования были бы неосуществимы. Самовольная замкнутость. Самовольное желание закрыться и спрятаться в комнате, чтобы никто не тревожил и не видел. Для чего? Зачем? Почему?

— Мэл, если ты будешь молчать, я действительно ничего не пойму, — тяжело вздохнув, продолжил настаивать на разговоре я, — На твоём лице, как всегда, всё написано — тебе очень плохо. Но только вот прочитать нельзя. Совсем.
— Ты часто думаешь о смерти? — спросил он тихо, ни с того ни с сего.
Но я не растерялся:
— Я вообще не думаю о смерти. Потому что это естественный и необратимый процесс. В этом нет ничего удивительного... Конечно, в твои годы у меня был некий внутренний протест. Я засыпал и просыпался с мыслью, а что будет, если я усну и не проснусь? Или, что будет, если бы я не проснулся сегодня? Так было, но это всё пройдёт. Уверяю тебя.
— А что делать, если...

Его голос дрогнул на половине фразы. Он подскочил с места и резкими шагами отошёл от меня к панорамному окну. Его спина, опавшие плечи и опущенная светловолосая голова отражала всю его тёмную, не пойми, откуда пришедшую скорбь. Я молча поднялся, подошёл к нему и тихо спросил:

— «А что делать, если...», что?
— Если смерти слишком много, — он обернулся ко мне, тяжко дыша. Его взгляд был холодным, как металл. В потемневших голубых глазах бродили льдины.
— О чём ты? — осторожно спросил я.
— Сначала бабушка, — не дыша произнёс он, — А потом... Лорайс.
— Лорайс?.. Кто такая эта Лорайс?
— Моя лучшая подруга, — полушёпотом произнёс он и сделал на меня шаг вперёд, становясь ближе, — Самая лучшая. Даже больше, чем просто подруга. Лорайс Принстон была той, кто понимал меня больше всех на свете. И она умерла. Она ушла из этого мира! — с последним предложением он повысил тон на несколько октав, и я вздрогнул от того отчаяния, которое исказило его лицо, — Она ушла! И она оставила меня! Скажи, я виноват?! Скажи, я?! Конечно, я, я! Я!

Его истерические восклицания закончились крушением синтезатора, его стола и подранными лацканами моего пиджака, за которые он схватился, трясясь и тряся меня, крича о том, что он виноват, что всё из-за него, что он себя ненавидит. Я не пытался его успокаивать, относился к этому, как к должному. Это эмоции, только эмоции, и они скоро прекратятся. Я молчал, смотрел ему в глаза и сжимал его плечи, слушая его, и всматривался в суженые от гнева, боли и злости зрачки. Мне казалось, что видя то, как я реагирую на состояние, он уже больше ненавидит меня, чем себя. Но пусть лучше видит мою чёрствость и понимает, что мужчины созданы не для слёз, истерик и закусывания губ. А для того, чтобы холодно справляться с эмоциями, наедине с собой. Когда его порывистость в чувствах снизилась, он, дрожа, влажный от пота, вызванного напряжением, отпустил меня и упал ничком на кровать. Он не шевелился. Он был обесточен и обездвижен, а я присел рядом и смочив сухие губы, смотрел на него.

— Тебе принести воды? — спросил я.
— Мне ничего не нужно.
— Мэл...
— Ты понятия не имеешь, что мне пришлось пережить. Не знаешь, что я чувствую и переживаю сейчас, — тихо произнёс он в подушку, а затем бросил злой взгляд на меня, — Да тебе вообще всё равно! Тебе «не плевать» только на себя! Ты не знаешь, как ты был нужен здесь всё это время, но ты и не хочешь знать! Тебя нет несколько месяцев, твоих звонков то же, да тут все без тебя скучают, ты всем нужен, но только тебе не нужен никто! — он встал с постели и остановился прямо передо мной, — И не смей сейчас прикрываться своим чёртовым бизнесом! Папа владел тем же и он, надеюсь, что ты помнишь, всегда был рядом с нами, рядом со своей семьёй!

Я молча встал с постели, взял Мэла за плечи, встряхнув, и усадил его в кресло грубым движением. Он подпрыгнул от шока, и даже хотел было встать, но мой поставленный голос послужил мне порукой:

— Сидеть!

Он замер, пристально смотря мне в глаза. Я зажёг потолочный свет в его комнате, так как эти сумерки в захламлённой обители меня бесили. Сел на постели, напротив него.

— А теперь, послушай меня, братец, — с выдохом произнёс я, — Я не думал, что ты у меня такая истеричка... ну, да ладно. Да, может быть, я не знаю, как тебе больно там, внутри, какие глубокие чувства ты испытываешь, не знаю, как наступила смерть Лорайс и почему ты считаешь себя виноватым... Но я точно помню тебя младенцем. Помню, как хотел и не мог к тебе прикоснуться, потому что это вызывало у тебя невозможную боль. И я слышал её в твоём крике, видел на твоём детском искажённом личике, а потом ездил с бабушкой Аной и тётей Фиби в церковь, чтобы молиться за тебя. Это я помню, — кивнул я, сглотнув, — Я знаю, что нужен здесь, что должен чаще навещать свою семью, но я действительно был занят. Сегодня я сорвал свои личные планы и ничуть не жалею об этом. Это я говорю не потому, что хвалюсь, а для того, чтобы ты помнил, чтобы ты знал, что вы — у меня на первом месте. Я заставляю страдать мать с отцом, да? А это твоё поведение, думаешь, их радует? Думаешь, им в кайф видеть, как их сын превращается в овощ, сидя здесь то перед маком, то перед синтезатором, забросил учёбу и бичует себя, но ничего не делает? Знаешь, Мэл, когда я ничего не делаю, я считаю, что я ни на что не способен. Я вбил себе в голову, что если у меня нет дела, я деградирую и настолько опустился и морально, и физически, что на меня можно только плевать. В этом всё моё самолюбие, да, — кивнул я, смотря ему в глаза, — А твоё самолюбие в том, что ты сидишь и жалеешь себя, при этом валя на себя вину, съедая собственное время. Тебе почти двадцать, двадцать лет, Мэл. Схватись за голову. Виноват не мир, не окружающие, а ты сам. Только не в том, что умерла Лорайс, ведь ты её не убил, потому что на это, к счастью, не способен. А в том, что ты не можешь взять себя в руки. Не можешь стать мужчиной и отыскать более оптимальное решение, нежели сидеть в этой комнате и грызть себя, плюясь ядом на других, — я встал с постели и похлопал его по плечу, — Я всё сказал, Мэл. Если хочешь рассказать о том, что случилось, я весь во внимании. Если считаешь, что я не прав, я уйду.
— Нет, ты прав, — сказал тихо Мэл, заставив меня поразиться столь явному эффекту. — Сядь, пожалуйста.
— Пожалуйста, — я сделал попытку улыбнуться и вернулся на своё прежнее место. Мэл выдержал недолгую паузу и произнёс:

— Она позвала меня на вечеринку к Хоустелу. Доди Хоустел был моим другом. Год назад...он увлёкся наркотиками и мы перестали всячески контактировать. Лори... Лорайс была его сводной сестрой, — он сморщился, сглотнув, — Отношения у них были отнюдь не родственные. Они спали вместе, создали против своих родителей настоящую группу протеста. Она рассказывала мне всё. Она доверяла мне, как никогда и никто. И никогда не отвергала меня. На той вечеринке... я и Хоустел... мы подрались. Она хотела нас помирить, но вышло хуже некуда... Я думал, что убью его. Потом, задыхаясь от его цепких пальцев на шее, думал, что он убьёт меня. Тогда Лорайс, чтобы стащить его с меня, стала вкалывать в себя всякую дрянь на его глазах, чужими, грязными шприцами, — Мэл сжался на стуле, жмуря глаза и тресясь в судорогах, — Он отпустил меня, стал бить её, орать, хотел её... я вскочил и ударил его тем, что было под рукой — двухлитровой бутылкой с остатками виски, по голове. Как назло, на заднем дворе мы были одни. Он валялся с окровавленной головой, а у Лори... у Лорайс вытекала пена изо рта. Она умерла. Она умерла у меня на руках, Дориан! У меня на руках! — он взвыл, проскулил, как раненный волк и сложился на стуле втрое. Его дыхание было неровным, быстрым, а по щекам текли белые, полные соли слёзы. Он рычал сквозь зубы, вздрагивая, и я впервые почувствовал ужас и страх смерти, учуял запах боли, границы которой нельзя обозначить.
— Армэль, — не зная, что сказать, осипшим голосом произнёс я.
— На похоронах... Доди сказал, что если попадусь ему на глаза, он прикончит меня, — вдруг поднявшись и посмотрев в мои глаза, произнёс он, — Я не могу больше прятаться. Не могу выносить этого. Будет так! — Армэль выбил дверь плечом, несясь сломя голову вниз. Стиснув челюсти, я помчался за ним следом.
— Мэл!  

Ему  не удалось убежать от меня дальше, чем до паркинга. Я не позволил ему сесть за руль, хотя для этого мне потребовались немалые усилия: красноречие и краткость чуть ли не по санскриту, железная хватка рук и несколько весомых аргументов, почему смерть это не то, что ему нужно. Он брыкался, огрызался, выливал на меня поток нецензурной брани и множество колких фраз (из разряда обиженный мальчик), но я оставался непоколебим, точен и холоден.

— Ты бесишь меня, Дориан! Я сам могу принимать решения, я мужчина!
— Однако я опять слышу утопическую речь истерички, — чуть ли не сквозь зубы выплюнул я. Он дёрнулся в моих руках, желая вырваться, и отчаянно промычал от тщетной попытки.
— Ты хуже тюремного надзирателя! Какого хрена я рассказал тебе обо всём?! В задницу иди, поборник морали, архаизм!
— Так-так-так, у кого-то пубертатный период снова взыграл в крови? — я услышал насмешливый голос Марселя и облегчённо вздохнул.

Он оказал мне неоценимую помощь, оторвав меня от выдохшегося младшего братца, что испустил стенание, а затем откинулся спиной на дверцу машины. Марсель окинул меня иронически-неодобрительным взглядом, оправляя лацканы моего пиджака и, обернувшись к Мэлу, ободряюще хлопнул его по щеке. Тот сморщился и уставился в землю.

— Я даже не буду спрашивать, что происходит, Мэл, — спокойно произнёс Марсель, цокнув языком и покачав головой, — Я просто предложу тебе свою помощь в мести тем, кто этого заслуживает. Дори, есть такие?
— Насилие не вариант, — ответил тихо я.
— Чья б корова мычала, — фыркнул Марсель, и я сверкнул на него глазами, после чего он расхохотался. — Я понимаю, что теперь твоя бурная, буйная юность господина-задиры в прошлом, но, как бы там ни было, это наш брат и от нас зависит — сможет ли он дальше продолжать жить в социуме и уживаться с ублюдками, которые рушат воздух мироздания. Мы должны научить его бороться с ними, а не заканчивать жизнь а-ля Анна Каренина.
— Есть такой Доди Хоустел, — тихо произнёс я, — Если вытащишь из Мэла, где он тусуется...
— То мы совместными силами им отомстим. Я понял. Ну-ка, Армэль, поделись с нами!
— Нет, — вздрогнув изнутри, он произнёс, — Послушайте, я не хочу, чтобы вы им мстили. Это мои личные счёты с этими ублюдками. Если вы мешаете мне умереть, то не мешайте хотя бы попробовать жить... Лучше прикройте меня перед родителями, когда я буду уходить из дома с чемоданом. Я хочу решить эту проблему сам, именно таким образом.
— Ты понимаешь, дурак, что тебе это не под силу? Решать проблему значит решать, а не бежать от неё.
— А может, я только этого и хочу? Сбежать, исчезнуть, начать новую жизнь. Это и будет моей местью. Я никогда не чувствовал такого желания принять решение, не советуясь ни с кем. Принять его самостоятельно. Только не говорите, что в девятнадцать не хотели сбежать из-под опеки родителей. Я прекрасно помню те долгие промывания мозгов отцу с матерью, Дори, — он выразительно посмотрел мне в глаза, затем скользнул взглядом к Марселю, — И твои бунты я тоже помню, мистер Марсель Грей. Это сейчас вы пытаетесь поддержать вид образцовых сыночков, пытаясь воспитать, защитить и оградить младшего братика. Так вот, я вырос. Так что примите это без истерик. Маме это говорить бесполезно, папа её, безусловно, поддержит. Поэтому я говорю это вам, как людям, которым доверяю и уважаю. С которых, в данный момент, хочу взять пример.

Марсель переглянулся со мной. В его лице читалась самодовольная ухмылка — он чувствовал гордость за этого сорванца, которую я глубоко внутри, несомненно, разделял. Тяжко выдохнув, я присел на изгородь у дома и, скрестив руки на груди, пристально посмотрел на своего младшего брата. Впервые за всё время в его повзрослевшем лице я увидел взрослую мысль, которой так ему недоставало. Я понял, что несколькими минутами назад не смог до конца оценить его. Оценить его переворот сознания в тех самых масштабах, в которых он произошёл. Он ещё не может полностью контролировать себя. В нём максимализм, пожалуй, самый импульсивный, что может завладеть молодым сознанием. Но вставать на его пути сейчас — значит закрыть его способность принимать решения. Вставать на пути — не дать стать мужчиной. Останавливать его, просто-напросто, означает — ущемить чувство собственного достоинства и личностный авторитет, что растёт в нём. Не я ли несколько мгновений назад призывал его вырасти? Не я ли проповедовал о самостоятельности решений, о постоянной тяге к действиям? Останавливать его — запутать его. Останавливать его — противоречить собственным словам.

— Что скажешь, Дориан? — поторопил меня Марсель, хлопнув по плечу.
— Я в игре. И готов помочь вылечившейся истеричке, — я подошёл к широко улыбающемуся Мэлу, который хотел, было, накинуться на меня с объятиями, но я вытянул впереди себя руку, заменяя телячью нежность мужским рукопожатием, — Я впервые услышал мужскую речь. Ты уходишь не на фронт, поэтому веди себя достойно, друг мой.
— Я никогда этого не забуду, Дориан, — поставленным голосом произнёс он, а затем протянул руку к Марселю. Он так жёстко стиснул его ладонь, что тот чуть ли не застонал.
— Марсель, больно же...
— Теперь, терпи, боец, слушая при этом меня крайне внимательно, — скороговоркой проговорил он, до посинения сжимая руку брату, — Я поддерживаю твоё решение, потому что его поддержал Дориан. Знаешь, у нас отличная мужская солидарность и порой случается, что срабатывает одно течение мыслей, за это я сейчас преклоняюсь перед космосом. Но суть не в том, о чём думаем мы, а в том, что в голове у тебя. Одна твоя попытка убить себя — и я сам тебя урою. Наркотики — ты труп. Слишком насыщенная половая жизнь без латекса — ты тоже труп. И, наконец, распитие алкоголя не достигшим двадцати одного года джентльменом, карается законом и Марселем Греем. Надеюсь, голову от феерической свободы ты не потеряешь. Дай мне слово, — он бросил цепкий взгляд в его глаза.
— Обещаю, — прошипел он сквозь зубы, смотря на их сцепленные огромной рукою Марселя руки, — Обещаю... Отпусти наконец!
— Вот и славно, — широко улыбнувшись, грозный брат отпустил Мэла и слегка подул на свою покрасневшую ладонь, в то время как самый младший Грей зажал «пострадавшую» часть своего тела в другой руке.
— Ну, ты и громада, Марсель! — с досадой в голосе провыл он.
— И тебе не помешало бы тренировать металлическую хватку, дружок, — посмеялся Марсель, — Когда организуем побег?
— Я думаю, что самым адекватным решением будет его отъезд завтра утром в аэропорт вместе с тобой, — недолго помолчав, произнёс я, — И ничего больше планировать не надо. Они воспримут это, как должное, если, например, Мэл пойдёт помогать относить твой багаж... а на деле понесёт свой. После, улетит туда, куда пожелает. Дома ответ буду держать я.
— Ловко придумано, — ухмыльнулся Марсель.
— Да, но нужно уладить некоторые детали. Во-первых, заиметь карту, о которой не знает отец, чтобы с бухты-барахты и его горячки от припадков мамы, ты не остался без денег. В его силах её заблокировать. Вот, держи одну из моих... пин-код — последние четыре цифры номера карты.
— Понял, — кивнул Мэл, убирая данное ему в свой бумажник, что доселе лежал в кармане брюк.
— Второе — билет на самолёт. С рейсом определись сейчас. Конечно, отец в силе заблокировать все, но, может, ты успеешь улететь прежде, чем отец спохватиться. Так ты не будешь тратить время на покупку билета.
— Хорошо, я сейчас забронирую...

Он тут же уставился в телефон, нервно двигаясь пальцами по дисплею. Затем, остановившись, он выдохнул и посмотрел в мои глаза.

— Ты думаешь, что не сможешь быть достаточно убедительным? — осторожно спросил Мэл.
— Я думаю, что всё получится, но у меня есть привычка предвидеть всё самое неожиданное и продумать, как поступить в той или иной ситуации, — уверенно произнёс я, — Ненавижу неожиданности и сорванные планы. Все обстоятельства имеют место быть. Я бы чувствовал себя прискорбно, если решение, над которым я корпел и мучился, оказалось лишь прахом и непродуманной иллюзией.
— Не удивляйся, Мэлли, в нём мало оптимизма, — засмеялся Марсель.
— Зато достаточно реализма и логики. Я буду предельно точен в своих высказываниях с отцом, маме пообещаю, что ты будешь звонить ей каждый день и только посмей нарушить моё обещание. Отрежу уши.
— Я добавлю, — промурлыкал Марсель.
— Я вас понял. Вернёмся в дом... Я закажу билет. Вы же останетесь на ужин? — грустно улыбнувшись, с надеждой спросил он.
— Я ради этого и примчался сюда, — Марсель подошёл ко мне и взял под руку, — И ты ужинаешь с нами. На представление к своей Леди Грэнни ты опоздал, а работа не волк, в лес не убежит.
— Я и не собирался спорить, — улыбнулся я. — К тому же, нервишки заставляют здорово проголодаться.
— Вот, можешь поблагодарить Армэля за свой хороший аппетит.
— Марсель! — прикрикнул он, заставив нас троих захохотать.

Со смехом и счастливыми лицами мы вошли в дом, где уже в холле нас встречала мама, почему-то со слезами, стоящими плотной стеной в её синих глазах и нежной, какой-то беззащитной и отчаянной улыбкой, которая может тронуть самое чёрствое сердце. Из глубинной стены комнаты послышались звуки шагов, позади Айрин открылась дверь чёрного входа... вошёл папа. Мы замерли от взгляда его серо-голубых глаз, что были будто бы затянуты туманным смогом. Марсель вышел на пару шагов вперёд.

— Что-то случилось? — старательно будничным тоном спросил он.
— Мы с матерью запрещали вам когда-нибудь, что-нибудь? Становились у вас на пути? Ломали вам жизнь? С чего такое недоверие? — спокойно, ни капли не враждебно произнёс он, вгоняя нас, как мальчишек, в холодный пот.

Марсель сделал неуверенный шаг назад, ближе к нам и было видно, даже сквозь строгие дорогие брюки, что колени его слегка дрожали, как у нашкодившего ребёнка. Я понимал его в эту секунду. Мне в первый раз было так стыдно. В первый раз.

— Мы всегда вели себя с вами по-людски. Да, мы заставляли бороться за свои цели и отстаивать своё мнение, но никогда в жизни не заставляли вас поступать так, как нам вздумается, а только так, как хочет ваше сердце. Так, к чему оно расположено, чего оно просит... Разве не так? — он выжидающе смотрел на каждого из нас, — Не так, Дориан?

Я вздрогнул, когда услышал так тихо, так уверенно, но столь отчаянно произнесённое моё имя, которое я в это секунду хотел передать кому-то другому.

— Я разочаровал тебя? — я боялся этого больше всего. Я сразу понял, что он всё слышал.

В то время, в этом пылу, когда хочется всё продумать... Не было возможности контролировать себя, свои слова, свои мысли. Неужели у меня в подсознании появилась та зацепка, что рушит связь родителей с детьми? Чувство оторванности, чувство... появляющееся из ничего, ощущение, что тебя любят меньше, чем другого? Это ли владело мною в то время смешанных мыслей и тех ужасных предположений? Если нас любят одинаково, то возможны ли запреты, сверхъестественная опека над ним, Армэлем, как обособленным? Нет, совсем нет. Вот, почему Мэл так удивлённо посмотрел в мои глаза. Почему я стал сразу думать о побеге?.. Марсель... Наверняка, он сказал это, как всегда — в шутку, а я с абсолютной серьёзностью воспринял его слова. Подсознание — страшная, безжалостная и подлая вещь. Вот, что случается, когда узнаёшь, что самый родной тебе человек на самом деле не родной, пусть лишь биологически... Но, Господи, какое это имеет отношение, когда именно эта женщина вскормила тебя и вырастила? Что это всё значит, чёрт возьми?! Почему я настолько... был гибок и подвластен этому грому среди ясного неба, этой правде? Почему эта боль, переходящая, мелкая, вызывающая подозрительность, так изменила меня?
— Нет, не разочаровал, — выдержав внушительную паузу, произнёс отец — и с моих плеч словно упала невероятно тяжёлая гора, что заставляла кости груди впиваться в сердце.
— Прости, — выдохнул я, — Во всём этом плане только моя вина. В толк не могу взять, почему, но... мне не подвластны были в те минуты эти слова.
— Ты думал, мы будем держать Армэля на привязи, если он захочет учится не в Сиэтле, а в Нью-Йорке? Думаешь, мы не знаем, что он рисовал в своём блокноте? Его архитектуру, трассы, улицы. Я понял, что жизнь здесь сыграла с ним в злую игру. Однажды, после боли я был изгнан отцом из дома и с радостью умчался, ибо мне впервые была дана свобода. Вас в этом никогда никто не ограничивал. И мне было весьма неприятно и... больно. Да, мне было больно, как и вашей матери, что в нас вы видите...
— Это не так, — перебил я, — Я этого не вижу, а Марсель с Мэлом и подавно... Просто... Я не могу этого объяснить сейчас. Если я скажу, что наверное смогу это выдавить из себя, но только не при них... Ты всё поймёшь, как и мама.

Айрин всхлипнула. Я перевёл взгляд с самого родного человека на неё, на мою маму, ещё одного родного человека. Самого-самого родного. Отец кивнул мне, будто бы соглашаясь с тем, что понял. После чего, очень тихо произнёс:

— Марсель, Мэл... Подождите вызова к ужину наверху.

Парни послушно двинулись по лестнице на второй этаж. Поднимаясь, Марсель бросил на меня непонимающий встревоженный взгляд, но ослушаться сейчас он не мог. Мама заплакала вслух и бросилась мне на грудь, крепко обнимая. Я плотно сжал её в руках и почувствовал ком, подкативший к горлу. В моей душе переворачивалось всё, смешивались краски и рвались струны. Мне было больно за них и стыдно за себя.

— Стоят ли слёзы этой женщины, твоей мамы, той подозрительности, недоверия, которыми нас награждаешь? Думаешь, Мэл нечто особенное? Вы все то особенное, что было с нами. Ты не разочаровал меня. И я знаю, что никогда не сможешь этого сделать. Только и ты знай, что мы не можем любить тебя меньше, верить в тебя меньше, заботиться о тебе меньше, чем об остальных. Мы заботимся о вашем благе и счастье. И мы сделаем это, даже если вы, такие мелкие гадёныши, хотите от нас удрать... Если в этом ваше счастье — уйти.
Я раз и навсегда понял, что никогда в жизни не заставлю маму плакать. И никогда, никогда не усомнюсь ни в их любви, ни в их словах, ни в чём.

— Этого больше никогда не повториться. Ни одна мамина слеза не стоит всей той чуши в моей голове, ни одна...

— Мама, папа, — раздался голос Мэла и мы все обернулись в его сторону, — Я остаюсь.