III. ПОТЕРЯННАЯ
Меня окутывает тьма и какой-то зловонный запах прокисшего молока и протухшего мяса. Я, борясь с рвотными позывами, поворачиваю защёлку и закрываюсь, слыша, как сзади подбегают и начинают стучатся. Мне страшно, но я пытаюсь побороть эти чувства.
Я разматываю олимпийку и бросаю её на пол. Она лишь стесняет мои движения. Я поняла, нужно выбираться отсюда, чёрт с ней, с информацией, со школой, с экзаменами. Я лучше проработаю дворником, но буду живой, нежели сейчас отдам душу за какие-то несуществующие ответы. Возможно, у меня просто галлюцинации, что вряд ли. Я сегодня не пила никаких лекарств.
Как только тряпьё касается пола, свет зажигается, и я вижу перед собой десятки мёртвых тел. Подростки, моего возраста, некоторые, может, младше. Часть из них полностью нагие, на некоторых лишь набедренные повязки, есть и те, кто одет в дорогие костюмы, но это не отменяет того факта, что все они убиты ужасными способами.
Одни валяются на полу, с размозжёнными головами, в ошмётках собственных мозгов. Другие нанизаны на ножки стульев, что, перевернуть, стоят на столах. На лицах их, пустых и скромных, виднеются уже засохшие кровавые ручейки. Третье, с глазными яблоками в собственных руках, прислонены к стенам, а на их лицах ножом вырезана улыбка. Четвёртые гвоздями прибиты к стенам, распяты, словно Иисус на кресте. В кистях их гвозди уже поржавели, а кровавая корка почернела.
Я не выдерживаю сей картины и блюю на пол, не стесняясь собственных звуков. Хуже всего от осознания того, откуда же был этот зловредный запах, который с самого начала не понравился моей персоне.
По щекам катятся слёзы, и я понимаю, что в ловушке. Как я выберусь отсюда, когда с другой стороны меня поджидают Безымянные? Если только в окно...
Я перевожу взгляд на источник моих мыслей, отмечая, что заколоченных окон здесь совсем нет, а доски, для этого видимо, стопкой лежат под подоконником. Гвоздям-то уже нашли другое применение.
Как ужасно, наверное, умереть вот так, незнамо как. Быть нанизанным на стул, на котором сидел на уроках, или быть прибитым гвоздями к стене, тем молотком, которым лежал у трудовика на столе. А тем безглазым беднягам разве лучше? Я даже не представляю, кто вырвал им их глаза.
Бросаю взгляд на тело, лежащее ближе всего ко мне. Это парень, чьи волосы, испачканные кровью, облепили худое лицо. У меня вдруг создалось ощущение, что я знаю его, но я поспешила откинуть эти мысли, потому что вновь захотелось высвободить содержимое своего желудка.
Вид парня внушал мерзопакостный ужас. Его лицо было рассечено многочисленными порезами, а у руки, с противоположной стороны от меня, сидела здоровенная крыса, с указательным пальцем в лапках, который она с большим удовольствием пожирала, не забывая время от времени чавкать, демонстрируя красные зубки.
— Тут много трупов, очень много трупов, я не могу выбраться, — говорю, достав диктофон, и продолжаю описывать произошедшие события.
После, продвигаюсь к окну и берусь за доску, как вдруг на руке моей сжимается чья-то холодная мокрая кисть. Крича, я отшатываюсь, смотря в пустые глазницы того самого парня, с худым лицом и прилипшими к щекам волосами. Он смотрит на меня, не отводя невидящих глаз, приоткрыв рот и сжав кисть, вызывая во мне новые порывы отвращения и ужаса.
Дрожащей рукой беру вертикально стоящую доску и врезаю ему по лицу так, что изо рта вылетают пара гнилых зубов. Он ударяется щекой об пол и издаёт какой-то странный рокочущий звук, от которого каждый труп в этой комнате начинает подавать признаки жизни. Те, что сидели у стены неожиданно встали и направились ко мне. Пригвождённые к стенам стали освобождаться от оков. Нанизанные на стулья — спрыгивать вниз и вытаскивать из себя железные ножки. А лежащие на полу — шевелят своими кровавыми пальчиками, выискивая части собственного черепа.
Снова крик вырывается из моего рта, и я спешу разбить стекло деревяшкой. Чьи-то руки сжимаются на моей талии, и я бью наотмашь, не разбирая, что и куда, главное, чтобы убрать трупняковые лапища с себя. Мне противно и горько, я не могу сдержать в процессе слёз, смотря на открытые беззубые, прогнившие рты, от которых разит хуже, чем от Смерти. Хотя, чего это я, это и есть запах смерти.
Они тянут ко мне свои руки, становясь всё больше и больше количеством, принимая в свою компанию спустившихся со стен собратьев. От из запаха моя голова начинает кружиться, а глаза — слезиться, но я продолжаю обороняться, попутно забираясь на стопку досок. Они хлипкие, но выдерживают мой вес. Моя раненая рука ноет, но я не обращаю внимания, истерично крича и отбиваясь, попутно локтём выбивая оставшиеся осколки. Когда всё, наконец, более-менее безопасно, я ступаю на подоконник, потом преодолеваю рамы и нахожу опору, не смотря, что это и куда ведёт.
Последний удар пришёлся по лицу того парня с липкими волосами. Доска ударила его точно по носу, сломав его сиюминутно, но кровь не потекла, и я даже понимаю, почему: у мёртвых кровь давно перестала слоняться по венам.
Я уже начинаю идти в сторону, как вдруг кто-то вцепляется в доску руками и отталкивает её так, что я вместе с ней теряю равновесие и чувствую, как опора уходит, и, снова приняв горизонтальное положение, я приближаюсь к земле.
Закрывая глаза, уже молясь о смерти, вдруг начинаю думать о прелестях жизни. Как было классно, когда мы бесились с братом на веранде, а мама сидела на кресле-качалке и ругалась на нас шуточно, и отец, тогда живой, целовал её в макушку и смеялся. У меня был самый лучший отец, именно он научил меня доверять своему сердцу, именно он показал, что нужно ценить всё, что мы имеем. Но я, зная всё это, всё равно не ценила ни свою жизнь, ни свою маму, ни старшего брата, который трепетно оберегал и готов был защищать меня всегда.
Теперь я жалею об этом. Действительно жалею. Увидеть бы брата сейчас ещё раз, перед смертью. Сказать, как счастлива я, что именно он мой близкий родственник, а не кто-либо другой. Погладить бы маму по щеке и признаться в любви, сказать, что она ни в чём не виновата, и что отец её любит до сих пор.
Крепкие руки сжимают меня в своих объятиях, заставляя отвлечься от дум о собственной смерти. Я поднимаю глаза и вижу лицо того Безымянного парня, с вечной ухмылкой на лице. Держа меня на руках, он взлетает в воздух, проводя коленом перед собой. Воздух, как-то заметно сжавшись, вдруг разрывается, показывая кабинет, уже знакомый мне, с голубым сияющим кристаллом.
Я вцепляюсь в одежду Безымянного, не желая снова чувствовать ту тошнотворную тесность, но он не обращает на меня внимания, делая ровный и уверенный шаг в открытый кабинет.
Как только он зашёл, за его спиной что-то хлопнуло, но я, глянув за его плечо, ничего не увидела, кроме закрытой двери кабинета.
Знакомое существо стояло перед нами, смотря на меня с нескрываемым ликованием.
— Нет, — вымолвила я за всё это время, впервые услышав свой голос таким испуганным и хриплым.
Парень понёс меня к порталу, и я поняла, что не могу сопротивляться. У кристалла стоит девушка, которая была вместе с ним ещё в коридоре. Её большие глаза с ненавистью прожигают меня, на что я со стойкостью могу ответить.
Но мне внезапно становится так страшно от мыслей об этом невиданном портале. Куда в этот раз он меня занесёт и что меня там ждёт? Здесь я уже всё поняла, изучила часть территории, знаю, где выход. А что же там? Как я выберусь без изучения местности?
— Пожалуйста! — прошу я, приникая к груди Безымянного, но тот опускает меня, держа за плечи, и смотрит с нескрываемым презрением, но не убирая своей дьявольской ухмылки.
— Нет..., — он толкает меня, и я лечу назад, чувствуя уже знакомую холодную поверхность. Кристалл уже быстрее забирает меня в себя, но из последних сил, перед тем, как конечности заморозятся и перестанут шевелиться, я вытягиваю за пределы синевы руку и, сжимая её, словно пытаясь пожать чью-то ладонь, кричу булькающими звуками:
— Нет, пожалуйста, я не хочу снова оставаться одна, — почему я говорю это тем, кто хотел меня убить совсем недавно? Я не понимаю, но осознание одиночества обвивает и подталкивает к следующим словам: — Помогите мне! Помогите! Пойдёмте со мной, — девушка подходит к парню и ухмыляется. — Прошу...
Вдруг она касается моей ладони, но тут же убирает, чтобы я не успела её схватить. От её прикосновения на душе сразу становится теплее и спокойнее, но не настолько, чтобы я перестала паниковать.
Наконец, парень тоже протягивает мне руку. Мы обмениваемся рукопожатиями, и я впервые вижу, как соскальзывает с его губ ухмылка, превращаясь в грустную мину. Я сжимаю его ладонь со всей силы, чувствуя ураган в животе.
Больше нет сил говорить или двигаться, я даже руку разжать не могу. Последнее, что я вижу — это как с чудовищным треском, словно порвалась натянутая до предела ткань, отрывается рука парня по самый локоть, уходя за мной в портал, а его лицо при этом продолжает ничего не выражать, словно он и не заметил, что только что лишился руки. Но девушка заметила, и лицо её выражало полный ужас.
Зато я ликовала.
Прямо над головой торжественно крякнул ворон по-стариковски, заставив меня разомкнуть тяжёлые веки. Я смотрю на свою ладонь, в которой до сих пор разжата рука того парня, и не чувствую ничего, ни отвращения, ни боли, ни каких-либо других чувств. Даже внутренний повстанец, кажется, дал сбой и стыдливо замолчал.
Отбросив руку от себя подальше, я начинаю подниматься, оперевшись о рядом стоящую лавочку. Ладонь ложиться на холодный металл и, подняв голову, я замечаю пистолет.
Наконец, до меня доходит, что я на улице. Подпрыгнув, я сжала в ладони пистолет посильнее, напрягаясь всем телом.
Вокруг простиралась ночь.
Это заставило меня задуматься о времени пребывания здесь. И что я скажу директрисе? Нет, я её точно по головке не поглажу, обругаю, будь здоров! Нечего детей в такие места отправлять.
Я находилась на маленькой огороженной площадке, уложенной серым камнем, с лавочкой посредине. Дальше шёл лабиринт из живой изгороди и, чувствую, чтобы выбраться отсюда, я должна преодолеть его.
Поведя плечами, сняв таким образом напряжение и чуточку расслабившись, я двинулась вперёд, одновременно с шагом достав телефон и снова начав записывать свой прекрасный голосок на диктофон, описывая прошедшие события.
И зачем нелёгкая подарила мне пистолет с полным магазином? Неужели это её особое предупреждение, мол, дальше простым шлангом с водой не отделаешься? Если так, то будь проклята моя директриса ещё сотню тысяч раз. Какой бы шаловливой я не была, я никогда не представляла себя в роли убийцы, а за сегодняшний день мне уже пришлось продырявить не одно тело Безымянного. Другое дело, что людьми они не являлись и, формально, моя совесть всё ещё чиста. Конечно, я всё ещё не могу поверить в то, что видела, а от воспоминаний о мёртвых телах в 204-м кабинете начинает кружиться голова.
Я смахиваю с себя появившееся напряжение, снова веду плечами, как вдруг слышу тихие минорные ноты пианино, издающиеся будто издалека, и доходящие до меня в последствии долгого эха.
Не замечая, напрягаюсь, шествуя по примятой кем-то траве вглубь лабиринта, пытаясь привстать на носочках и посмотреть, насколько распростёрлась пленительная живая изгородь, но она настолько высока, что проверить, где же всё-таки выход — невозможно.
По мере продвижения вперёд, музыка начинает раздаваться всё громче, из чего я делаю выход, что приближаюсь к её источнику. Сердце в груди тревожно стучит, словно пытаясь заставить меня остановиться и перестать двигаться к собственной смерти. А что же ещё может здесь быть, если не смерть? Я уже убедилась, встретив Безымянных, восставших мертвецов и раздробленный детский череп в столовой. Наверняка не я первая, не я последняя в западне этого здания.
Останавливаюсь, испуганная собственными мыслями. Что же это получается? Что это значит моя, так называемая, «западня»? Нет уж, я отсюда всяко смогу выбраться, каким бы невозможным не казался путь.
Тем временем музыка, словно бы издеваясь надо мной, звучит пленительно сладко, зазывая меня, маня за собой. Я делаю шаг, сама этого не замечая, сжимаю в руках холодную рукоять пистолета. Смотрю на него искоса, думая, смогу ли выстрелить, если это понадобится? Если вдруг на меня кто-то нападёт, заставлю ли себя зарядить его и нажать на курок, обрекая тем самым своего врага на смерть? Я была обычным подростком ещё вчера, сегодня же я уже почти убийца, а то уже и не «почти», если считать Безымянных. Почти сама мертва, если говорить на чистоту. Страшная опасность грозила мне, а я никак не могла отвести её в другую сторону.
Лабиринт кажется мне бесконечным. Никаких подсказок, оставленных записок, тупиков. Он просто продолжался, куда бы я не повернула, что заставило меня задуматься о действительности его существования в реальном времени. Вдруг, это мне только снится, а на самом деле я лежу сейчас дома, в своей постельке, а мама там, на кухне, готовит свои фирменные оладушки, запах которых уже совсем скоро доберётся до меня? ..
От мыслей о еде мой живот настойчиво начинает урчать. Я кладу на него свободную руку, зная, что чего-чего, а еды мне сейчас негде достать, да и вообще — это последнее, о чём стоит думать в данный момент. Сейчас бы выбраться из этого чёртового лабиринта, сойти с этой проклятой земли и вдохнуть запах свободы, а не гнилого воздуха и трупов.
Наконец, мысли мои в миг обрываются, потому что впереди я вижу выход. Несусь к нему, как ошпаренная, не смея больше выносить этой зелёной клетки. Правда, выбравшись, я замечаю широкую каменную лестницу с железными, местами ржавыми, перилами. Высокие двери словно смотрят на меня, причём так, как смотрят на какого-то ущербного, ничего не добившегося, человека, как на мусор.
Кажется, я уже точно не в себе, в этом я убедилась после своих суждений о том, что двери могут судить обо мне. Хотя моя мама говорила, что даже стены имеют глаза, в чём я тогда, конечно, сильно сомневалась. Сейчас это кажется таким правдивым, что я невольно смотрю в сторону облупившихся стен, с заколоченными окнами, отчего делаю вывод, что их глаза давно закрыты.
Подхожу к дверям и опускаю ладонь на ручку. Сознание кричит «Беги!», но я всё также твёрдо стою на ступеньке, смотря на вырезанные ножом узоры на деревянной двери. Буквы складываются в слова, и вскоре я уже могу прочитать: «Тот, кто зайдёт, уже не сможет выбраться».
Я оборачиваюсь, но не вижу выхода. Высокий лабиринт закрывает всё, что находится за ним, и, чтобы узнать, как выбраться отсюда, мне снова придётся преодолевать эти узкие коридорчики, которые неизвестно, куда приведут.
Словно невидимые руки толкают меня в спину, и я наваливаюсь на дверь, открывая её. В нос врывается спёртый воздух, пропитанный ужасам этой заброшенной школы, отчего я невольно останавливаюсь, привыкая к царившему здесь запаху. «Зачем? — тревожит мысль. — Зачем я возвращаюсь сюда?»
Я не могу дать точного ответа на этот вопрос. Точно музыка, льющаяся откуда-то сверху, зовёт меня к себе, тянет за невидимые нити, заставляя мои ноги двигаться по направлению к источнику. А я, какой бы сильной телом не была, не могу противостоять, вырвать нити из далёких рук кукловода.
Тревожные ноты всё ещё складывались в мелодию, и была она уже гораздо ближе, нежели раньше. Тупой интерес вёл меня за собой, крепко держа за руку, не позволяя вырваться.
И вот, я снова здесь, пришедшая теперь уже с чёрного входа. Я вспоминаю, как с самого начала слышала чьи-то шаги, думаю о том, что, может быть, обладатель тех громких ботинок теперь сидит за пианино и играет эту грустную мелодию, как бы в успокоении самому себе, но тут же отказываюсь от этой мысли, делая первый шаг в эту страшную обитель.
Сердце, кажется, уже перестало биться внутри, умерло, забылось от бесконечного быстрого стука. Оно устало предупреждать меня об опасностях, и решило просто отступить, вернув себе нормальный привычный ритм. Теперь, сжимая в руке пистолет, я чувствую себя несколько спокойнее, хотя, не думаю, что он помог бы справиться с Безымянными.
Я вижу перед собой узкую лестницу, освещаемую бледной луной из разбитого, не заколоченного, окна. Благодаря этому источнику я могу видеть в темноте все изъяны и ловушки, в которые могла бы попасть моя нога, и из которых бы не сломанной она не смогла выбраться.
Я медленно поднимаюсь, всё время прислушиваясь к музыке. Мелодия кончилась, но тут же началась другая, ещё более печальная, вызывающая тревогу в моём сердце.
Поднявшись на третий этаж, я останавливаюсь. Заколоченные окна плохо пропускают свет и ориентироваться у меня получается гораздо хуже. Тревога обуяла моё сознание, но ступни, не позволяя мне двигаться назад, снова двинулись на звук. Я хотела было зацепиться за угол стены, но быстро передумала, так как злое любопытство требовало ответа: кто же сидит за пианино?
Словно невидимые человек толкает меня в спину, и я снова двигаюсь вперёд, ведя пальцами по стене. Всё моё существо дрожит от нетерпения.
Вот я приближаюсь настолько близко, что точно могу сказать: пианино за стеной. Нас разделяет с инструментом и игроком только чёртова стена.
Завидев дверь, я чувствую страх в груди. Как же он выглядит, этот игрок? Принесёт ли мне боль и неудачу? Есть ли кто-то хуже Безымянных?
Но вдруг кукловод дёргает за невидимые ниточки и моя рука вновь бежит по стене. За ней следуют и ступни, неся меня к открытой дверь. Глубоко вздохнув, я перевожу глаза в сторону дверного проёма.
Внутри школьные парты были стоят у стены. Краска на них облупилась, местами прожжённые дыры. Напротив меня — окна, а слева, у третей стены — пианино.
Я не вижу играющего, лишь его спину и чёрные волосы, длинной до лопаток. Его ловкие пальцы перемещаются по клавишам, оканчивая мелодию. Я мгновенно жалею, что пришла сюда. «Зачем? — испуганно поинтересовалась сама у себя, но ответа найти не смогла. Я не знаю, существовал ли тот самый «кукловод», который привёл меня сюда на самом деле, но факт оставался фактом: я здесь, а игрок уже знает об этом.
Он окончил мелодию и повернулся ко мне. Его глаза сузились, оглядывая меня с ног до головы. Оперевшись о косяк, я стояла, не в силах проронить и слова.
Вдруг игрок поманил меня к себе пальцем. Я стала упираться, но куда там! Мои ноги сами понесли меня к нему. Он улыбнулся, смотря на мою борьбу с самой собой, при этом я увидела чуть заметные клычки. От этого по спине моей пробежали колкие мурашки.
С оглушительным грохотом об пол ударяется заряженный пистолет.
Сейчас я была готова вновь вернуться к лабиринту, оказаться в пленительных коридорах, но разве время можно повернуть вспять? То, что случилось, уже случилось. Я здесь, а игрок притягивает меня к себе указательным пальцем, сложив ногу на ногу.
Он весел, в глазах его прыгают довольные яркие искорки. Но, глянув в эту чёрную пучину, я тут же отвела глаза. Мне не хочется смотреть туда, это я понимаю сразу.
— Как же я рад тебя видеть, Френ, — прервал шарканье моих ботинок чарующий голос.
Я оторопело подняла глаза. Игрок смотрит на меня, поднявшись на ноги, и при этом улыбка его была такой любовной, что пугала. Было в ней что-то предупреждающе опасное.
Мой язык словно вовсе исчез изо рта, и я могла лишь пялиться на мужчину. Он раскидывает руки в стороны, словно приветствуя меня, и радостно, скорее даже торжественно, оглашает:
— Теперь ты снова дома, милая.
И обхватывает меня обеими руками. Я вырываюсь, брыкаюсь, но его хватка слишком сильна для меня. Проходит минута, а мой язык, всё также прилипший к нёбу, не позволяет мне говорить. Зато мужчина шепчет какие-то слова. Его волосы лезут мне в рот, я пытаюсь избавиться от них, но с каждой секундой моё тело наливается тяжким свинцом.
Мои губы раскрываются, чтобы вымолвить слово, но вдруг к шее приникает что-то холодное и я вздрагиваю, ожидая следующего движения. Что-то мокрое и холодное касается кожи, я дрожу от неприязни, но руки уже не слушаются и просто висят по бокам. С ужасам я понимаю, что этот мужчина выводит линию на моей шее!
По щекам катятся слёзы. Кажется, за время пребывания здесь я проплакала столько, сколько не плакала всю свою жизнь.
— Что вы делаете? — наконец, удалось спросить мне. В моём голосе страх и негодование, но мужчина не обращает на это внимание. Его холодное дыхание обжигает мою кожу, и в следующее мгновение он впивается в меня.
Боль пронзает моё тело и пол уходит из-под ног. Я теряю равновесие, но мужчина подхватывает меня и сильнее впивается в шею. Я пытаюсь высвободиться, но руки всё также не слушаются меня. От этого слёзы катятся с новой силой, а губы то открываются, то закрываются, в попытках закричать.
Всё меркнет передо мной, и всё быстрее и быстрее мне становиться наплевать на то, что со мной происходит. Всё тело наливается холодом, создаётся ощущение, что через меня уходит вся жизнь, всё тепло, а тело становится лёгким и невесомым.
Не дожидаясь окончания трапезы игрока, я проваливаюсь в темноту.