Человек для вампира

Отвергнутый

Проснулся в теплой кровати рядом с любимой женщиной, обнимая её за талию одной рукой. Никто и представить не может, как сильно я этого желал. Не проходило и дня, чтобы я не размышлял на тему, как затащить Люциан в постель, хотя бы просто рядом полежать... И вот, наконец, теперь — моя мечта сбылась, да так, как я и представить себе не мог. Мы не просто занимались сексом, мы занимались любовью. И пусть я всё ещё не услышал заветных слов, я всё равно счастлив, как никогда.

Новый день — время новых свершений! Прямо так — голым — подпрыгнул на месте и аккуратно приземлился на Люциан. Её обнаженная, такая же обжигающе-горячая, кожа соприкоснулась с моей. Маленькие искорки прошли меж наших тел, заставляя вздрагивать от удовольствия. Положил свою ладонь в её, сплёл наши пальцы — её нежная ручка на фоне моей шершавой ладони смотрелась почти беззащитно. Пока я целовал каждый пальчик, она уже проснулась. Сладко потянулась подо мной, разминая уставшие, я в этом уверен, мышцы. Ночью я ещё несколько раз просыпался, чтобы продолжить начатое. Никогда не замечал за собой такой безудержной энергии, но, видимо, теперь я всегда буду таким.

— Доброе утро, любимая, — поцеловал сладкие губы.

Люциан слегка в смущении прикрыла глаза, но всё же внимательно наблюдала за мной из под трепещущих ресниц. Она выглядела совсем по особенному — слишком весёлая, опьянённая свежей кровью, сейчас её не отличить от простого человека; мертвенная бледность исчезла, уступив место нежному румянцу, кожа слегка потемнела, тёмные круги под глазами исчезли, а щёчки, кажется, слегка округлились.  Даже недельное питание кровью Мартина не сделало её такой, какая она сейчас.

— Да, доброе...

— А я хочу ещё, — игриво подмигнул, всё также нависая сверху. 

— Хочешь чего? — удивлённо взглянула.

— Любви, дорогая, любви. — Вот теперь я точно поверг её в шок. Ну, что я могу сказать — пускай привыкает, я буду неутомим.

— Т-ты... Всю ночь этим занимался. Да я... Даже я устала! А теперь требуешь ещё? Ну уж нет! Я спать... — Прикрыла голову подушкой, стараясь таким образом избавится от моего желания. Наивная!

Всё же слабые протесты оказались бессмысленны — целых два раза. Но в этот раз не было безудержной страсти, я любил её долго и нежно, наслаждаясь каждой секундой единения. Казалось, даже наши души сплелись в одно целое.

Устало лёг рядом. Пот тонкими струйками стекал с наших тел и впитывался в простыню.

— Давай ещё, — устало произнёс, прикрывая нас.

— Опять?! — возмущённо крикнула. Выдернула из моих рук пододеяльник и завернулась в него по самую шею, думая, что таким образом обезопасит себя. Собралась уже было покинуть спальню, но я её остановил. 

— Да шучу я. — Поднял руки и поражённо помахал, словно вот, мол, он я: безоружный и побеждённый.

— Не шути так больше.

— Как скажешь, любимая.

Люциан потупилась, слегка повернулась  боком, скрывая глаза, и притворилась, будто ничего не услышала. А я не злюсь, её можно понять.  Если бы мне довелось быть на её месте, то я бы вообще не подпускал к себе ни единое существо, и не важно: человек это или домашние животные, в виде монстров из ночного кошмара.

Ну ничего, скоро всё исправится, следует лишь ждать. Но сколько ждать? Года? Десятилетия? Это не известно никому.

— Ты не голодна?

— Нет, ты вчера дал больше, чем положено. До конца недели мне больше не придётся кормиться.

— Ну и хорошо, — облегчённо сказал, а потом, напрягшись, добавил: — Надеюсь, что я стану твоим единственным кормильцем. А ещё — ты больше не будешь пить кровь Мартина или другого мужчины, неважно кого.

Знаю, это было слишком повелительно и эгоистично, но по-другому не могу. Мне тяжело только от одной мысли, что Люциан будет так же нежно лизать и кусать шею другого мужчины, как это делала со мной. В какой-то степени, это равноценно измене, или я себя накручиваю... В любом случае — я буду страшно ревновать.

— Ты ревнуешь?

— А ты как думаешь? Ревную, конечно, по-другому и быть не может. Каждый влюблённый мужчина ревнует свою женщину, даже к подругам.

— Ну... рас так, то я тебе расскажу.

— Расскажешь что? — Вот теперь она меня заинтриговала.

— То, что тебе ещё неизвестно.  — насмешливо произнесла, а потом более спокойно продолжила: — Вампиры почти никогда не кусают в шею. Во-первых, это опасно, там кровь вкуснее и насыщеннее в несколько раз, можно не удержаться и выпить человека досуха. Знаешь ли, а это иногда бывает заманчиво, особенно, если человек с гнильцой... Во-вторых, как запах передает некоторые эмоции, так и кровь, но в несколько раз сильнее, поэтому, кусая человека в шею, нужно быть готовым к тому, что ты окунёшься в водоворот его чувств, а это, поверь мне, не всегда приятно. Порой бывает, что прийти в себя требует времени, а иногда чужие переживания отпечатываются в сознании, и чувство постоянной тревоги не покидает. В-третьих, ещё с древности туда кусали только достойных, это было символом уважения и признания. Лично я уже и не помню, когда в последний раз кусала в шею. Наверное, где-то тридцать лет назад, а может больше, точно не скажу, — закончила и взглянула на меня, в ожидании реакции. А я что? Я удивлён.

Недождавшись, невозмутимо продолжила:

— Мартин и другие из клана удостаивались только укуса в запястье, в редких случаях в другой место, но не более, — обрадовала она.

— Ты даже не представляешь, как мне приятно это слышать. Словно тяжёлый камень, покрытый острыми шипами, свалился, наконец, с моего сердца. Дай-ка я тебя обниму, моё бледное солнце, — сжал в своих объятиях, стискивая хрупкие на вид плечи, хотя, мы оба знаем, что это не так. Из нас двоих хрупким являюсь только я. До сих пор удивляюсь, как это она не сломала мне пару костей сегодняшней ночью. Видно,
была очень аккуратной. Но даже так, на моей коже местами виднеются тёмные пятна — синяки, оставленные её сильными пальцами; а на спине горят царапины от отросших и заострившихся ногтей. Я бы даже сказал когтей: длинных и смертоносных. Но ночью я об этом не задумывался.

— Я знаю, я всё чувствую, слышу... Это странно, такого никогда раньше не было, насколько я помню, но стук твоего сердца постоянно меня преследует. Не было и дня с нашего свидания, чтобы я не слышала его — даже когда ты далеко. И, казалось бы, я не могу его слышать, но всё равно... чувствую. А может мне это только кажется, кто знает, возможно, это лишь промысел разгулявшейся фантазии, неугомонно напоминающей о тебе каждый день, каждый час... 

Как прекрасно слышать такие слова от существа, которому ты отдал верность.

Только хотел было приступить к третьему разу, как послышался тихий, почти не ощутимый, скулёж — это скулили Рам и Рэм. Противные псы! До сих пор они редко появлялись передо мною, по приказу Люциан, но теперь, видимо, особый случай. Интересно, что же заставило их ослушаться? Вчера их кормили, так что версия голода отменяется. А больше мне в голову не лезет.

«Бум-бум-бум»

Я напрягся, впрочем, как и Люциан. Она выпрямилась на постели и подняла голову, слегка повернув её ухом к двери, прислушиваясь. Я тоже попытался, но человеческий слух не позволил ничего услышать, кроме очередного «Бум-бум-бум».

— Он здесь, — уверенно произнесла она.

— Кто? — я испугался, а вдруг снова, как в прошлый раз?  И она опять рванёт всех спасать, невзирая на свою безопасность, отчаянно и глупо. Но так храбро!

— Мартин уже ждёт за дверью.

Вот те на. А я думал, что он уже отступился, испуганно прижал потрёпанный хвост к заднице и убежал, сверкая пятками. Но, видимо, я недооценил соперника — больше не будет такой ошибки.

— Ну что же, тогда мне нужно с ним поговорить, — нервно потёр переносицу. Если дело дойдёт до драки, то я, нет сомнений, проиграю, притом после первого же удара, почти как в прошлый раз. Но попробовать стоит. Тем более я не могу отказать себе в удовольствии позлорадствовать над ним.

Открывая дверь, уже готовился к удару — как предусмотрено — поэтому успел отклониться прежде, чем жёсткий кулак врезался в челюсть. Мартин, неудержав равновесие, полетел вперёд и, растянувшись у моих ног, жалобно вскрикнул, вымещая в нём весь протест. Как же мне знакомо это — состояние беспомощности.

— Сволочь ты, сукин сын!.. — полился нескончаемый поток ругательств, в которых лишь изредка промелькали приличные слова.

— Тоже самое могу сказать и о тебе.

Он встал во весь рост, небрежно поправил одежду и продолжил, иногда высокомерно фыркая меж слов:

— Как же ты не поймёшь — ты всего лишь моя замена. Ей нужна кровь, вот она и воспользо...

Я готов был стерпеть многое, но он только что перешёл хрупкую границу моего терпения.

Врезал со всей силы, почти не отдавая себе отчёта в действиях. Невозможно это выдержать. И этот взгляд... Чтоб он провалился! Мартин быстро отреагировал, и мой кулак не попал в цель — он ловко заблокировал удар.

— Слабак! Ты даже себя не можешь защитить. А как, мне интересно, ты будешь оберегать её?!

Он прав — я слаб. Но я изменюсь, стану лучше, сильнее, достойнее! Ради неё я готов на всё.

— А ты слышал об охотниках? Знаешь, что они делают с пойманными вампирами? Они вспарывают им живот тупым кинжалом: от сердца и вниз. Яд, нанесенный на оружие, не позволяет работать регенерации, поэтому раны, полученные от рук охотников, заживают годами. Один просчёт — и она погибла. Ты понимаешь это?

Да, теперь понимаю...

На его пальцах сверкнул холодный металл кастета, а затем Мартин со всей дури размахнулся, желая ударить прямо мне в лицо. Но, как и в прошлый раз, удар не достиг цели. Люциан стояла позади меня и одной рукой удерживала кулак Мартина. Мы все втроём замерли, поочерёдно смотря друг на друга.

И снова это противное чувство — слабость.

Она одета в свою обычную одежду, поэтому-то так долго не спускалась.  Она слышала каждое наше слово, и теперь я боюсь её реакции.

— Опять за старое? Мартин, я что-то непонятно объяснила, когда попросила больше не беспокоить нас? — хмуро посмотрела на него, от чего он весь обмяк и опустил руку с всё ещё сжатыми кулаками. 

— Почему он? Чем я не устраиваю? Меня воспитали только для того, чтобы быть полезной тебе. А теперь, когда я принял это, ты отвергаешь меня. Нечестно... — он, почти как маленький, утёр нос рукавом.  — Почему?

— Потому, что я люблю его.

Вот это было неожиданно, притом для нас двоих. Что я, что Мартин, мы одновременно открыли рты.

— Вот значит как... И у меня нет ни единого шанса? — прозвучала последняя попытка.

— Ни единого.

— Тогда... я ухожу... — грустно произнёс. Его сердце разбилось на множество острых осколков.

Он собирался было развернутся и покинуть наш дом, но она, на наше удивление, остановила его:

— Постой!

— Да? — произнёс с надёжной в голосе.

— Это не любовь — это одержимость. Уж поверь мне, я видела такое сотни раз. Ты сам себе навязал эти чувства, но даже так, это не отменяет твоей боли. Поэтому, я говорю тебе — прости, — и она обняла его. Совсем легонько, лишь слегка касаясь грудью и руками. Обняла так, как обнимаются друзья при встрече: легко и непринуждённо. Странно, но в этот момент во мне не было ревности, скорее всего, я понимал, что больше он мне не соперник.

— Возможно, ты права... Я постараюсь разобраться во всём. Ты тоже меня прости, — он чмокнул её в щёку — а вот это уже лишнее, как я считаю — и, резко повернувшись на пятках, покинул наш дом.

Мы ещё какое-то время стояли у закрытой двери, не решаясь пошевелиться, но всё же молчание прервали. Притом самым смешным способом! На кухне раздался чей-то тихий пердёж. В такой момент это показалось почти абсурдным, возможно, поэтому мы одновременно засмеялись. 

Из кухни гордой походкой вышел Рам, а следом Рэм. В их глазах явственно виднелись смешинки. Или мне это только кажется? В любом случае, эти гады неизвестно как проникли в дом и затаились, подглядываля за нами, в ожидании зрелища. Раз уж здесь были, могли бы и помочь мне.

— Гав-гав! — впервые услышал гавканье Рэма.

— Ух ты, а ты гавкать умеешь. Я думал только рычать.

— Ррр...

— Ну вот — другое дело, — похвалил его.

— Они и не гавкают, это смех у них такой, — Люциан и сама легонько смеялась в кулак.

Они ещё и смеяться умеют — вот это я влип. Чуть что неправильно сделаешь, они высмеют. Следует быть осторожнее и, по возможности, не ходить перед ними голым. Нет, на размер не жалуюсь, просто боязно как-то, вдруг они ради шутки решать тяпнуть за достоинство. Как мне потом Люциан радовать?

— Я устала и хочу спать, — пожаловалась она, сонно потирая глаза.

— Да, любимая, сейчас уложу тебя в постель, как только вы́турю этих чёртовых шутников.