Глава 8
Какое. Гребаное. Дерьмо.
С каждым шагом в ушах отдается глухое эхо, будто весь мир сузился до этого узкого переулка. Перед глазами снова всплывает тот ужасный момент: незнакомец замахивается, его нога летит прямо в лицо Алексу... Я моргаю, пытаясь стряхнуть этот образ, но он будто врезался в память. Бегу дальше, вокруг — ни души, только зловещая тишина, которую нарушает мое прерывистое дыхание и звонкий стук каблуков по мокрому асфальту.
Шорох сзади вспарывает тишину. Я вздрагиваю и резко оборачиваюсь, сердце на миг замирает в ледяном коконе. Темнота сгущается, становится осязаемой. Тени на стенах извиваются, будто чернильные щупальца, их кончики дрожат в предвкушении. Мне чудится, как они тянутся к моим щиколоткам, готовые вцепиться, утащить в ту самую бездну, где шепчутся кошмарные твари. Поспешно отворачиваюсь и бегу дальше. Проклятые туфли предательски скользят, а внутри нарастает волна паники, смешанная с отчаянием. Больше не могу, останавливаюсь, трясущимися руками пытаюсь расстегнуть тугие ремешки, впившиеся в лодыжки.
— Быстрее, пожалуйста, быстрее, — шепчу я, голос дрожит, готовый сорваться в рыдание. Наконец, застежки поддаются.
Сбрасываю их, чувствуя, как обжигающий холод мокрого асфальта кусает босые ступни. Прижимаю туфли к груди, словно хрупкое сокровище, и бегу, бегу навстречу мерцающему свету впереди. Слезы душат, но я сдерживаю их, сглатывая горечь. Дождь хлещет по лицу, волосы мокрыми прядями прилипают к щекам, но мне все равно. Подхватываю подол платья, чтобы не споткнуться, ускоряюсь, влетаю на знакомую улицу Ривер-Норт.
И тут, внезапно, адская боль пронзает ступню. Чувствую, как что-то острое, мерзкое разрывает мою плоть, выкручивая каждый нерв. Вспышка невыносимой слабости подкатывает к горлу, грозя обмороком. Прикусываю губу до крови, чтобы не закричать, останавливаюсь, из глаз брызжут слезы. Инстинктивно поднимаю ногу — и вижу его. Стекло. Длинный, темный осколок, торчащий из свода стопы. Паника ударяет в виски, сжимая горло. Нужно вытащить. Сейчас же.
Опускаюсь на колени, асфальт ледяной и мокрый под ладонями. Пальцы смыкаются вокруг осколка — он кажется горячим, будто впитал мою боль. Рывок — и осколок отлетает в сторону. Тело взрывается белой вспышкой. Мир наклоняется, превращаясь в бешеную карусель — фонари пляшут, тени ползут по стенам. Кровь, алая и густая, начинает быстро растекаться по асфальту, окрашивая его в зловещий оттенок. Пытаюсь дышать глубже, чтобы унять дрожь, сковавшую все тело.
— Твою мать...
Дыхание сбивается. Каждый вдох — через зубы, каждый выдох — с хрипом. Боль пульсирует, синхронно с сердцем, напоминая: я в порядке, я в порядке, я в порядке.
Нужно встать. Нужно бежать.
Собрав остатки воли в кулак, осторожно поднимаюсь и в этот момент мимо проносится машина, ослепляя фарами, окатывая меня волной грязной воды из лужи. Вздрагиваю от отвращения и холода, чувствуя, как платье становится тяжелым, липким от дождя и грязи.
— Господи… — выдыхаю, пытаясь унять дрожь.
Вдох и выдох. Вдох и выдох.
— Держи себя в руках, Лилиан, — шепчу я, нервно перебирая ремешок сумочки и сильнее прижимаю туфли к груди.
Каждый шаг по шершавому асфальту – пытка, нога горит огнем, но сейчас боль – лишь отдаленный гул. Мне нужно домой. Пока этот хрупкий мир, удерживающий меня от безумия, окончательно не рухнул. Я балансирую на краю, и еще капля – и я взорвусь.
Знакомые витрины магазинов кажутся кадрами из чужого кино, далекими и нереальными. Но вот, наконец, мой дом. Останавливаюсь у подъезда, ища опору в холодной, шершавой двери, чтобы хоть немного отдышаться. Оглядываюсь, жадно вдыхая влажный ночной воздух – ни души. Только ночь, дождь и я – осиротевшая троица, слившаяся в едином отчаянии.
Проскальзываю в подъезд, и лишь здесь, в полумраке, меня накрывает волна усталости, такой всепоглощающей, что ноги отказываются слушаться. Цепляюсь за перила и начинаю свой мучительный подъем на четвертый этаж. Каждый шаг – маленькая победа над слабостью, над желанием просто упасть и сдаться.
На этаже полумрак, лампочка перегорела, и от этого кажется, будто стены смотрят на меня, следят за каждым шагом. Ковыляю к двери, дрожащими пальцами ищу ключи в сумочке и, наконец, врываюсь в квартиру. Дверь с глухим стуком захлопывается, и я прислоняюсь к ней, закрывая глаза. Только сейчас, в этой тишине, я чувствую себя в безопасности… хотя бы на мгновение.
— Все кончено, — шепчу я, чувствуя, как адреналин постепенно уходит, а усталость накрывает с головой.
Что это было?
Босоножки падают на пол. Я медленно опускаюсь на пол, обхватываю колени руками и прижимаю их к груди. В голове путаница, мысли мечутся, как птицы в клетке. Как я вообще оказалась в такой ситуации? От одной мысли о том, что могло бы произойти, если бы незнакомец не появился в самый нужный момент, меня охватывает волна отвращения. Не только к Алексу, но и к себе. Как я могла быть такой глупой? Согласиться на этот злополучный ужин с человеком, которого я едва знаю... Это было не просто ошибкой, это было безрассудством.
Только вчера мистер Харрис предостерегал меня. И что же? Уже на следующий день я совершаю роковую ошибку, последствия которой теперь кажутся непоправимыми. Незнакомец, напавший на Алекса, избил его так жестоко, что я до сих пор не могу прийти в себя. Боже мой, я никогда раньше не видела, как бьют человека. Эти воспоминания — его тяжелое дыхание, удары, кровь — вызывают у меня мурашки по коже. Я не знаю, как на это реагировать. Почему он напал на Алекса? Потому что Алекс был груб с ним? Или потому, что Алекс был груб со мной?
— Боже, — шепчу я, закрывая глаза. — Разве это сейчас важно?
Не важно, почему он это сделал. Важно то, что я стала свидетельницей чего-то ужасного. Незнакомец был невероятно сильным, его движения — точными и уверенными, словно он привык к таким ситуациям. Это пугает больше всего.
Я делаю судорожный вдох, пытаясь успокоиться, и провожу грязными руками по волосам. Они слиплись от дождя и грязи, и я чувствую, как холод пробирается до костей. Меня слегка трясет, но я не могу понять, от страха ли это или от холода.
Раненая ступня пульсирует, и я осторожно поднимаю ногу, оставляя на полу маленькую лужицу крови. Из-за налипшей грязи я не могу понять, насколько глубока рана — это просто царапина или что-то более серьезное. Ступня онемела, и боль уже не такая острая, как раньше, но я знаю, что это ненадолго.
С трудом поднимаюсь с пола и, держась за стену, иду в ванную. Включаю горячую воду и стою под душем, пока кожа не начинает гореть. Вода смывает грязь, но не может смыть воспоминания. Я кутаюсь в теплый халат, надеясь согреться, но внутри все равно остается холод.
В спальне я падаю на кровать и накрываюсь одеялом с головой. Мне так плохо, что хочется исчезнуть, провалиться в сон и забыть обо всем, что произошло. Но даже под одеялом я чувствую, как стены комнаты давят на меня, будто напоминая, что сегодняшний вечер изменил все.
— Держись, Лилиан, — шепчу себе, сжимая одеяло в кулаках. — Просто держись.
Но внутри меня уже поселился страх, который, кажется, никуда не денется.
Меня разбудил какой-то шум. Сначала я не могу понять, что это — может, просто сон, отголосок кошмара, который преследовал меня всю ночь. Но звук становится громче, отчетливее, и тревога, как холодная змея, заползает мне под кожу. Я не сразу открываю глаза — боюсь, что это сделает происходящее реальным. Но когда шум повторяется, я осторожно высовываю голову из-под одеяла, затаив дыхание, и стараюсь сосредоточиться на звуках в подъезде.
Тишина.
И вдруг — негромкий скрип, похожий на поворот ключа в замочной скважине. Мое сердце замирает, а нервы натягиваются, как струны. В комнате темно, и я пытаюсь нащупать телефон, чтобы узнать время, но вспоминаю, что бросила сумочку с ним на полу возле двери.
Дерьмо.
Прекращаю ворочаться, когда звук повторяется, а затем наступает тишина. Лежу, прислушиваясь к тишине, надеясь, что незваный гость ушел. Но вдруг глухой удар сотрясает дверь, и сердце сжимается от леденящего ужаса.
— Какого черта? — вырывается у меня шепотом.
Я натягиваю одеяло на голову, стараясь заглушить нарастающую панику. Дышу тяжело, молясь, чтобы это был не тот, о ком я сейчас думаю. Но перед глазами встает образ несчастного Дэвида — его лицо, искаженное страхом, и его последние мгновения, когда убийца ворвался в его дом среди ночи и оборвал его жизнь.
— Боже, почему именно я? — шепчу, чувствуя, как слезы подступают к глазам.
Почему этот дерьмовый вечер никак не закончится?
Звуки тяжелых шагов в подъезде выводят меня из состояния мучительного оцепенения. Каждый удар подошв по полу отзывается болезненным эхом в моей груди, и, когда они затихают, мое сердце словно замирает вместе с ними. Тонкие стены и абсолютная тишина позволяют мне отчетливо услышать шорох, а затем тихий щелчок закрывшейся двери.
Я медленно поднимаю голову, всматриваясь в темноту. Осознание того, что этот звук доносится из квартиры Алекса, заставляет меня хмуриться. Что ему нужно от меня? Неужели он настолько одержим мной, что готов продолжить то, что начал в том проклятом переулке? Или, может быть, он так сильно пострадал, что по ошибке перепутал наши квартиры?
Эти вопросы вихрем крутятся в моей голове, но ответов у меня нет. Единственное, в чем я уверена, — я обязательно узнаю правду.
Всю оставшуюся ночь я прислушиваюсь к каждому шороху за стеной, ожидая, что Алекс может вернуться. Но усталость берет свое, и я погружаюсь в тревожный сон. Последнее, что я слышу перед тем, как провалиться в забытье, — его шаги по ту сторону стены.