Дети лечебницы Квин

Нет, этого просто не может быть! Пролистав все страницы вдоль и поперёк, изучив каждый миллиметр, я отказывалась верить, что книга пуста. Здесь только одна надпись: «Собственность Мари». Подчерком, который, скорее всего, не принадлежит таинственному автору.

Обидно признавать, но я опростоволосилась. Более того, похоже, эта книга вообще не входит в библиотеку лечебницы. В гневе я отбросила её и она, ударившись о стену, отрекошетила мне прямиком на ногу, сильно ударив. Я откинула её в сторону и, насупившись, скрутилась в комок, обхватив коленки руками. Почему-почему-почему всё пошло наперекосяк? Ведь разгадка была так близко! Хотелось плакать от досады.

Дружище Пейн похлопал меня по плечу мохнатой лапкой. «Ох, мой милый котик, – обняла я его. – Значит ли, что на этом история Рози заканчивается?». Я не хотела в это верить, как и в то, что из-за меня Мари уже несколько дней не выходила из своей комнаты. Холщовая сумка с ярким вышитым цветком лишь напоминала мне о нашей ссоре в коридоре.

Сказать, что ошибка на несколько дней выбила меня из колеи, это не сказать ничего. Всё это не стоило того. В конечном счёте, я даже не зашла и не извинилась перед Мари! Конечно, никто так и не узнал, что отчасти это я была причиной её падения, но и без осуждений я чувствовала себя виноватой. Поэтому одним вечером я всё-таки решила сходить и проведать как она там, а заодно вернуть сумку. Узнать, в какой комнате находится девочка, не составляло труда, ведь о ней судачила вся лечебница.

После того, как все отправились чистить зубы перед сном, я спустилась на этаж ниже и прошла в её блок. Аккуратно постучала, приоткрывая дверь. Мари лежала на кровати. Судя по равномерно поднимающемуся одеялу, я решила, что девочка спит. Поэтому я осторожно вошла и подошла к столу, намереваясь оставить сумку там. Я положила её, готовая уходить, как девочка произнесла:

– Снова ты?

Я замешкалась, и даже не нашлась, что сказать, кроме как:

– Я просто хотела вернуть тебе сумку.

Мне казалась, что сейчас Мари закричит, вызывая медсестёр или прогонит меня, но она просто тихо произнесла:

– Дай мне воды.

На столе стоял кувшин. Аккуратно налив воду дрожащими руками и стараясь не расплескать, я протянула его девочке. Она выглядела ещё хуже, чем тогда, в столовой. Тени под глазами углубились, а кожа стала такой бледной, что мои руки на её фоне казались загорелыми. Мари напоминала фломастер, в котором закончился пигмент. Девочка взяла из моих рук стакан и стала пить медленными глотками.

– Извини, я не хотела забирать твою сумку, мне не она была нужна, – наконец смогла я выдавить из себя извинения.

– Не извиняйся, это я должна поблагодарить тебя, – неожиданно произнесла она, возвращая пустой стакан. – Теперь они бояться приходить. А значит, я поправлюсь.

– Ты о ком? – удивленно спросила я.

– О них, – показала девочка на стену.

Только сейчас я обратила внимание, что вся стена увешана рисунками. В них было что-то до боли знакомое... Я вспомнила: они так напоминали тот рисунок, что показали мне в школе перед тем, как отправить в лечебницу. Монстры. Для тех, кто ни разу их не видел, их изображение могло показаться неправдоподобным, но не для меня. Мне стало не по себе, глядя на длинные рога, кровавые пасти и щупальца.

– Таблетки не помогали, а этот случай помог. Я не вижу их уже два дня. С тех пор, как просто лежу в ожидании нового лечения и никуда не выхожу.

– Я рада за тебя, – искренне ответила я, не зная, что ещё добавить.

– Знаешь, – приподнялась Мари с кровати. – Мне даже сказали, что скоро я могу вернуться домой, – чуть слышно добавила она, словно доверяя большой-большой секрет.

Я не стала ничего отвечать. Смотря на эту изнеможённую девочку, мне меньше всего верилось, что ей пора отправляться домой и что она быстро поправиться.

– Мы здесь так долго, Ив. Иногда думаю, что только благодаря саду я не забыла, как выглядит солнечный свет, – продолжила она. – А я так хочу видеть больше солнца. Так хочу...

Я невольно обернулась на окно. Заклеено. Как и другие окна по всей лечебнице.

– Я пыталась отодрать эту ткань, – проследила мой взгляд Мари. – Но, знаешь, под ней всё равно чернота. Краска. Она не сдирается как ткань. Бесполезно. Кажется, что в комнате постоянная ночь. Только еда от медсестёр напоминает, который сейчас день.

«Потому что здесь нет часов», – мысленно добавила я, вспоминая, что скоро медсёстры начнут обходить комнаты.

– Наверное, мне лучше идти, скоро отбой, – произнесла я. – Выздоравливай, Мари.

Но дело было не только в обходах. Несмотря на то, что девочка вела себя дружелюбно, мне не хотелось с ней оставаться. Её состояние внушало в меня не меньший страх, чем рисунки. Стыдно признаться, но мне было больно смотреть на неё, такую угасающую. Хотелось убежать. Возможно, Мари хотела сказать что-то ещё, но в этот момент прогудела сирена, которая возвещала о том, что все должны лежать в своих кроватям. Поэтому, обрадовавшись в душе сигналу, я ещё раз извинилась за сумку и поспешила к себе.

Идя в комнату, я думала о том, можем ли мы все скоро стать похожей на Мари? Тотально не выспавшимися, с монстрами, которые нас не покидают. Я боялась этого. Боялась столкнуться с тёмными, необъяснимыми событиями, которые могли произойти.

– Алан, ты же понимаешь, что, если ты не будешь следовать Писанию, ты не излечишься?

– Конечно.

Знакомые голоса заставили меня на миг остановиться. Это Алан и пастор - за входом в блок. Сквозь матовое стекло перегородки виднелись тёмные силуэты. Один высокий - пастора, а другой, значительно ниже – моего друга. Большой силуэт навис над мальчиком, как туча, готовая разразиться громом и молниями.

– Почему же ты до сих пор не покоришься, а?

– Я пытаюсь, правда, пытаюсь, – голос Алана звучал жалобно, в нём слышались всхлипы.

Он оправдывался, но в чём? Мой друг усерднее других разбирал каждую строчку Библии. Но пастор Антоний всё равно был им недоволен. Всегда пытался его задеть. Вот и сейчас, поймал в коридоре и вновь укоряет. Мне не надо было их видеть, чтобы представлять проникающий прямо в душу и осуждающий взор служителя Церкви.

Я видела, как пастор занёс свою руку. Бедный Алан весь сжался, но пастор лишь крепко сжал его плечо, чтобы потом отпустить.

– Хорошо, мой мальчик, – сказал он в тот момент, когда мои шаги стали слишком слышны, а я была слишком близко к перегородке, чтобы меня не заметить. Я распахнула дверь и, увидев меня, Антоний отпрянул от друга.

– Как твои дела, девочка? – бросил он.

– Нормально, – буркнула я.

– Иди, – позволительно произнёс пастор Алану, а после добавил нам обоим напоследок, подбирая полы своей мантии и величественно удаляясь: – Пусть сны ваши будут безмятежны.

– Что он от тебя хотел? – спросила я друга, когда служитель отошёл от нас на приличное расстояние.

– Он, как всегда, интересуется как я, – просто ответил мальчик.

– Нет, Алан, я же вижу, он, как всегда, придирается к тебе! Ты же это хотел сказать? – возразила я.

– Он придирается ко всем! – парировал он, и с этим я не могла не согласиться. Друг бессильно впустил руки в волосы, поджав губы. – Я боюсь, дело в том, что он подозревает, что я не принимаю таблетки. И поэтому давит на меня.

– Ах, Алан... – вздохнула я.

Мы никогда не обсуждали с ним видения. Лишь упоминали о них вскользь. Но, если от других я могла услышать хоть что-то, то от Алана – ни слова. После того, как я увидела, что он не принимает таблетки, мы больше не поднимали эту тему. Словно друга, действительно, не касались галлюцинации, а он сам очутился в лечебнице Квин по ошибке. Но, в кои-то веки, я была согласна с пастором. Всем нам требуется лечение. А благодаря словам Мари и её исчезнувшим видениям, в моей груди затлелась маленькая, но робкая надежда. Надежда, что монстры с нами не вечно.

Я неловко положила руку ему на плечо.

– Ив, я знаю, что ты хочешь сказать, но ... не начинай. Всё будет в порядке. Это моё решение. Я имею право поступать, как мне заблагорассудится.

Я не осуждала его: может, это лучше, чем выслушивать банальные советы. Но мне хотелось знать.

– Так почему, Алан? Почему родители отправили тебя сюда? – спросила я, стараясь, чтобы мой голос звучал спокойно.

– Им не нужен такой... особенный сын, – всё-таки произнёс он, буквально выдавливая последние слова из себя, стиснув зубы.

Это можно было толковать, как угодно. Но мне кажется, я понимаю. Его родители такие же, как мой отчим. Ими, несомненно, движет одна и та же эмоция. Страх? Да, страх. Недоразумение, которого так боятся. Чувство того, что я и он – мы отличаемся от других детей. Недоразумение, на которое они не могут не реагировать.

– Они думают, что лечебница меня изменит. Они отправили меня сюда не потому, что хотели моего выздоровления.

Сжав зубы, я с нескрываемой болью посмотрела на друга. Неужели они отказались от него только потому, что он страдал галлюцинациями? Словно предугадав мои мысли, мальчик с горькой усмешкой ответил:

– Да, дело в моём характере, поведении. В моей душе. Мои мысли, слова, чувства - такого не должно быть у нормальных детей! Они сказали, что пока я не исправлю это в себе, я им больше не сын. Именно поэтому мне приходится быть здесь. Я должен поддерживать в них уверенность, что со мной всё в порядке. Иначе у них не хватит воли вернуть меня домой.

Отказаться меняться, даже не смотря на то, что хочешь быть с родителями? Признание Алана выглядело чудовищно. Я верила, что выздоровление для всех нас будет благом, но, с точки зрения друга, оно означало потерю себя. Я видела, что в его душе таилась обида. И это заставило меня подумать о том, что отчим, наверняка, отдал меня сюда с той же целью. С одной поправкой: он не хотел моего возвращения. В отличие от мамы. Только она хотела для меня лучшего. И это являлось причиной того, что я выполняла все предписания медсестёр.

Мне хотелось как-то утешить друга, но я не знала как, потому что никогда не видела его таким подавленным. Поэтому я сделала то, что могла: обняла его.

– Как бы ты не поступал, я всегда буду на твоей стороне. И ещё... я верю, что ты не останешься в этой лечебнице навечно, – произнесла я те слова, которые страшили не только его, но теперь и меня.