Несдержанность

Месяц для него пролетел почти незаметно.

Воздух леденел день ото дня. Ещё немного и воды покроются коркой льда, скроются рыбы на дне, которые сейчас голодно ловят хлебные крошки, бросаемые в пруды детскими руками. Этот лёд будет ломаться и нарастать по новой, пока не закуёт воды, обездвижив их. Последняя зелень увянет. Застынет земля, и местные работники полей перестанут выходить с вилами. Запрутся на засовы хлева и сараи, а над домами к небу начнет подниматься дым из печных труб не только с кухонь.

Как деревья с их листвой, адепты ордена тоже меняют своё облачение. Одеяния многослойные из легких тканей сменятся более тёплыми. Плащи и накидки больше не из сбитой шерсти, теперь они подбиты мехом. Но улыбок на лицах от холода меньше не становится. Ученикам не страшен холодный ветер и морозы наступившей зимы, они звонко смеются и стараются все больше сил отдавать учёбе.

Родной орден всплывает в памяти облачной дымкой. Чистой и морозной. Место, где царит вечная тишина, только крики птиц в вышине нарушают её и звуки мелодий практикующихся адептов. Шум воды, дыхание земли и природы. В Гусу слышно, как воют ветра, эхо разносит глубокие звуки игры на гуцине, и даже падение на гладь капли воды отчётливо можно услышать. Но за этот месяц всё прошлое стало таким далёким. Будто и не было почти двадцати лет жизни за высокими белыми стенами с бело-голубыми знамёнами и флагами.

С тех пор, как не стало их с Сичэнем матери, его характер становился всё мрачнее и мрачнее. Это замечали и дядя и старший брат, но едва ли с этим можно было что-то поделать. За исключением участия в ночной охоте, он мог целыми днями сидеть, заперевшись в комнатах, проводя всё свое время за чтением книг, медитацией, каллиграфией, игрой на гуцине или совершенствованием заклинательских навыков. При этом, этот господин не любил ни с кем разговаривать, лишь своему брату мог сказать на пару слов больше, чем остальным.

Когда-то Лань Ванцзи очень хотел сказать Лань Сичэню, не только как ближайшему человеку, но и как главе своего ордена о том, что он хочет забрать в Гусу Лань одного человека. Конечно же тот прекрасно знал об этом. Но одно дело просто привести его туда, и совсем другое спрятать. Скрыть ото всех. Именно это хотел сделать он с человеком, которого любил. Любил и боялся потерять.

Ему казалось, что путь, по которому идет его возлюбленный, наносит вред телу, но страшнее всего потерять бесценную душу. Находясь так близко к нему сейчас, он отчётливо видит, что без вмешательства извне, никаких последствий не проявляется. Кожа всё такая же неестественно белая, радужка глаз озаряется алыми всполохами, но разум мужчины как и прежде верен ему. Тигриная печать надёжно запечатана среди сокровищ ордена и никто не вспоминает о ней.

Сколько ошибочных слов и предположений он так и не произнёс, отдаляя их всё дальше друг от друга. Сколько удалось преодолеть, просто сознавшись. Душа Вэй Усяня была открыта этому миру. Для тех, кто нуждался в помощи. Даже если мужчина не имеет возможности помочь всем, это не значит, что попытки будут оставлены. И только когда его намеренно провоцируют, тьма угрожающе движется, сквозит в его голосе.

Может именно так всё и должно было сложиться?

Оказавшись так близко, имея теперь возможность коснуться, Ванцзи его не оставит. Отдав свою лобную ленту, заклинатель вверил свою жизнь в эти руки. Обратной дороги не было, а если бы и была, он не желает идти по ней. Даже если впереди будут ждать дым и пламень погребальных костров.

Таких же, как грозились разжечь для военнопленных павшего ордена Цишань Вэнь. Ему было известно всё, что было решено на совете кланов после того, как война подошла к концу. Сопровождая брата на всех значительных мероприятиях и советах, он был свидетелем подписания договора между орденами и становления Ланьлин Цзинь верховным орденом над всеми. Никто другой не желал этой власти. Возможно его брату стоило взять это на себя. Тогда мир в Поднебесной мог продлиться куда дольше и небо не затягивали бы тяжёлые тучи.

Сейчас те, кого они увели той ночью с тропы Цюнци, получили шанс почувствовать тот, старый вкус настоящей человеческой жизни. Как и многие живые люди, имеющие фамилию, они не желали отказываться от неё или брать другую. Но разве это не их право? Почти каждому на этой земле стал ненавистен клановый знак Вэнь. У каждого были те или иные причины их ненавидеть. Но разве ненависть не должна исходить из поступков виновного? Почему теперь обязаны расплачиваться все?

Глядя на Цзян Чэна, который с трудом может смотреть, как его шисюн помогает устроиться ослабшим, пережившим тяжкий плен людям, он говорит ему о том, что тоже потерял многое. Не так, как глава ордена Цзян, но и этого достаточно для лютой ненависти. Смерть его отца, раны дяди, скитания брата, родной дом в огне, это все от рук заклинателей из Цишаня. Но эти женщины и мужчины... Всего лишь простые люди. Большинство даже оружия в руках не держали без дрожи и страха.

Война была чудовищна. Люди, их поступки, как ни толкуй, любой грязи можно попытаться найти оправдание, умело обращаясь со словами. Так, вчерашний герой войны обращается в монстра, а монстр в героя, которого славят на пирах в золотых залах. Они отпустили это. Свою ненависть. По крайней мере к тем, кто не заслужил её.

Эти люди не желали оставить прошлое, потому что оно — это всё, что у них было. В истории рода Вэнь были как ужасные деяния, так и благие поступки. Кто-то должен был о них помнить. Так Вэй Ин помнит своего отца, бывшего лишь слугой при отце Цзян Чэна, так сам Цзян Чэн будет помнить историю своей семьи. И он, Лань Ванцзи, тоже будет помнить, не желая с этим расставаться.

Советник главы был одним из первых, кто пошёл к этим людям с помощью, собирая отмытых, одетых в чистую и сухую одежду мужчин и женщин на поляне перед белыми палатками. Госпожа Цзян, не желающая оставаться в стороне, в окружении слуг ордена помогала решить, где и кого устроить. Ни одного золотого ядра на всех, ни о каком заклинательстве сейчас не могло идти и речи. Отпустить их тоже нельзя, да и некуда. Сейчас самое безопасное — оставить под крышей ордена. Услышав об этом, люди были готовы в ноги им упасть, соглашались на любую работу.

Цзян Яньли была доброй и сострадательной девушкой, с красивой и чуткой душой. Она кормила новых подопечных свежей едой с полевой кухни, которую разбили адепты, и отделив мужчин от женщин, последним предложила хлопоты по хозяйству, за которые не брались нанятые слуги, помощь лекарям, любое дело по силам взамен на кров и еду. Никто не заставил бы их стирать тяжёлые ткани в ледяной воде и спать на голой земле под соломенной крышей.

Мужчинам оставалось не меньше работы. Необразованные годились для охраны и уборки за скотом, колки дров, ремонтных работ, таскания воды, зимней охоты и рыбалки. Работу в большом ордене всегда можно было найти. Особенно если плата — угол в доме и тарелка каши.

Зато Вэй Ин буквально светился от счастья, чего за ним давно никто не наблюдал. Пристроив возле себя старушку с малышом лет трёх и изувеченного Вэнь Нина он, закатав рукава повыше, носился от лекарей, обрабатывающих раны, до кухни с тарелками в руках, чтобы никто от него не ушёл раненым или голодным. Пара дней, и к такому порядку вещей понемногу начали привыкать. На территории ордена бывших пленников никто не звал по фамилии, только по именам, чтобы не подливать масло в огонь ненависти, а глядя на них и слушая можно было забыть о родстве с бывшим врагом.

Каждому так или иначе пришлось вернуться к своим заботам. Глава ордена запирался в своем кабинете, когда не муштровал обучающихся адептов, его сестра следила за хозяйством, сам Лань Ванцзи продолжал учить своих подопечных, а Вэй Ин старался успеть везде и всюду. У него, пожалуй, был самый насыщенный график во всем Юньмэн Цзян. Цзян Чэн говорил, что это для того, чтобы его шисюн поменьше встревал во всякие неприятности и не отвлекался на ерунду. Но мужчине было тоскливо от того, насколько они мало виделись.

Даже так, живя на одной земле уже без малого месяц, он хотел немного большего. И виной тому не были прикосновения и объятия, в которые однажды ему удалось того поймать. Пары часов в день постепенно становилось мало. Да и за едой Вэй Ин сделался молчаливым и задумчивым. А мужчина ведь даже не делал ему замечаний по поводу болтовни. Ни разу с того момента, как пришёл. Что же могло случиться?

Какой наставник, такие и ученики. Начав внимательно наблюдать, Ванцзи заметил, что бойкие юноши, которые раньше бегали к окнам его учебного дома, из озорных мальчишек стали такими же тихими, как и их учитель. Из всей толпы, численностью около пятидесяти человек, выделялся обычно всего десяток самых резвых, постоянно шумных и лазающих там, где не следует.

Будучи очень правильным с моральной точки зрения человеком, Ханьгуан-цзюнь, узнав о том, что у Вэй Ина есть подопечные, начал опасаться, что тот обучит их не тому, что следует. Как бы заклинатели ни осуждали темный путь, всегда находились те, кто стучался в ворота ордена ради того, чтобы напроситься в ученики именно за этим. Но таких обычно сразу же слали прочь. А своих мальчишек тёмный заклинатель обучал лишь тому, что знал сам о светлом пути.

Нередко глава со своим советником и правой рукой даже устраивали состязания, кто из их учеников самый сильный и ловкий. Тогда та десятка выступала во всей красе на плацу. Постоянно крутящиеся вокруг учителя, они перенимали от него и меткость в стрельбе и твёрдость в ударах мечом и даже в манере речи. Ужасно раздражая сверстников своими поддразниваниями. Будто все они были родными детьми Вэй Ина. Слава богам такого просто не могло быть. Иначе Лань Ванцзи сгорел бы от ревности.

Встретить этих ребят и отличить от других было легко. Он уже приноровился, да и в одежде у них было больше чёрного цвета, чем кланового фиолетового, а волосы почти каждый завязывал в высокий или низкий хвост. Когда солнце начинало садиться, они собирались у дома учителя, который выносил небольшой складной стол и пили чай, разговаривая. Он тоже начал приходить, прознав об этом, и даже играл иногда на гуцине, наблюдая восхищённые взгляды.

Вэй Ин доставал Чэньцин из-за пояса и мелодия флейты звучала над водой, трогая душу. Маленький ребёнок, цепляющийся за чёрные отвороты верхнего одеяния, хватал цепкими пальчиками кисточку и теребил её, пока не уставал, приваливаясь к широкой груди. Такие вечера, не считая ужина, были самыми счастливыми в его жизни. Будто не было неопределённости, ужасов войны, страха быть непринятым и непонятым. Словно они были рождены для того, чтобы вот так сидеть на деревянном настиле в окружении молодых учеников и рассказывать истории.

Чуть позже к ним присоединился скромный и смущающийся от всего на свете Вэнь Нин и, не видя в его глазах того, что чувствует сам, Ванцзи успокоился. Этот юноша дорожит Вэй Ином. Но не любит его так, как он сам.

Если бы еще этот человек не пропадал. Тогда, пожалуй, Ханьгуан-цзюнь отринул бы прочь любое волнение. Но когда речь заходила о таком господине, как Вэй Усянь, от него можно было ожидать чего угодно. В том числе и подозрительных отлучек. Глава ордена о них, по всей видимости, знал, но они были не в тех отношениях, чтобы тот считал правильным говорить с ним об этом. Для Цзян Чэна мужчина был тем, кто или же его шисюна недостоин, или же не имел права просить. Понимая это, он старался как можно меньше демонстрировать свои чувства этому человеку. Не все были готовы принять такой вид любви.

Госпожа Цзян же, напротив, была к нему на редкость благосклонна. Девушка не только провела его в орден, но и могла ответить на вопросы, ответы на которые знала. Некоторые из них были довольно личными, но интерес был сильнее, чем стыд или смущение. Ему хотелось знать больше о человеке, которого он любит, но тот часто, вместо ответа, просто отшучивался. Заставить его отвечать было тяжелой задачей и неправильной. И мужчина находил ответы в других местах.

Исчезая из ордена, Вэй Ин так же и появлялся, следуя своему обычному графику жизни. Завтрак в начале десятого утра, работа в библиотеке над старыми свитками и книгами, после занятия с учениками и, наконец, помощь главе. Последний пункт выглядел самым трудоёмким. Но на деле же, уходя в свою мастерскую, заклинатель возвращался куда более уставшим, чем после очередного громкого выяснения, кто прав — советник или Цзян Чэн.

Чем занимался старейшина Илин за закрытыми дверями не знал никто. И желающих на самом деле было немного. Если быть точным, то всего один.

Раздумывая, не связано ли это с использованием темной ци, Лань Ванцзи неизбежно начинал тревожиться. Конечно Вэй Ин за все время изобрёл достаточно много интересных и полезных устройств. Но всё же, не было ли то, чем он занимался сейчас куда опаснее? Барьер над зданием не пропускал никого и не выпускал энергию, просачивающуюся сквозь щели. Чёрный дым зависал в воздухе, но рано или поздно рассеивался.

Этот дым напоминал ему тот же, который вился над полем боя. Возможно он просто слишком много думал над этим, но неизбежно Ванцзи начали сниться кошмары. Чем сильнее было волнение и напряжение, с которыми не помогали медитации и песнь очищения, тем ужаснее были ночные видения. Просыпался мужчина разбитым и измученным, смотрел на солнце и брёл на кухню, чтобы узнать, какой сейчас примерно час. Заспанный Вэй Ин появлялся гораздо позже и охотно запихивал полный рот еды, довольно щуря мутные со сна глаза.

Пыльная завеса таяла перед лицом. Открывая глаза как можно шире, он старался рассмотреть, что же за ней, не ощущая боли. Даже если бы песком жгло глазные яблоки, это не остановило бы его от того, чтобы смотреть. И чувствовать ужас, леденящий кровь. Тяжёлый серебряный меч вибрировал в руках от силы, направленной в него. Угрожающе звенела рукоять, щёлкая о край ножен. Оружие требовало боя, но противника не было видно. Слишком неожиданно.

Неизвестно откуда и что взялось. В очередной раз видя перед смеженными веками только темноту, разум отправил тело в неведомое место. Душа, бьющаяся в тревоге, рвалась вперёд, заставляя передвигать ноги в пыльной завесе. Дышать становилось труднее, в горле першило, и это только добавляло реальности происходящему с его разумом. Окружённый жёлтым облаком, он двигался, стараясь уловить хоть один звук. Вибрацию. Хоть что-нибудь.

Первым раздался свист. За ним утробное рычание. Похожий звук издают лютые мертвецы высшего порядка, которых в одиночку средний заклинатель не загонит в ловушку. Хрипы и плеск, ужасный хрустящий звук ломающихся костей и рвущихся связок. Ванцзи зажмурил глаза, сжал кулаки, впиваясь ногтями в ладони, но, поднимая веки, увидел лишь все то же облако пыли. Это сон? Сон или нет? Он не чувствует ни запаха, ни вкуса, только слышит и видит силуэты, редко мелькающие поблизости.

Наконечник стрелы врезается в землю у его ног. Золотое оперение, красная нить у наконечника. Такие стрелы использует орден Ланьлин Цзинь. Если так, то с кем они борются и почему его затянуло именно сюда? Вытащив Бичэнь из ножен, Лань Ванцзи нанес им рубящий удар по воздуху, призывая духовную силу, чтобы рассеять облако, закрывающее обзор. Но оно не поддалось. Только звуки вокруг стали громче и ближе.

Невнятные голоса, заглушающиеся шумом битвы, притягивали его всё ближе, вынуждали заходить дальше. Еще пара попыток проснуться, не давшая ничего, кроме боли и крови на ладонях. Почему он чувствует и видит ее? Разве это правильно? Так может быть?

Чем дальше на шум идет заклинатель, тем тяжелее ему становится. От тревоги сжимается горло. Сила, которая ощущается днем, будто растворяется. Здесь, Ханьгуан-цзюнь бессилен в окружении чужих стрел и сломанных мечей под ногами. На песке начинают проявляться бурые пятна. Рычание наконец затихает, не слышно так же и свиста, звука отпущенной тетивы. Только шорох шагов, неясно только его или чужих.

Двигаясь вперёд, он, наконец, замечает неясное тёмное пятно вдалеке. Оно не похоже на человеческий силуэт, но мужчина не сбавляет шага. Сердце под рёбрами сбивается с привычного ритма. С мечом в руках он почти бежит, глаза жжёт, колени начинают слабеть. Там, на земле, темнота обретает очертания. Чёрных рассыпавшихся по песку волос, тёмных одежд с красной окантовкой по краю. Это слишком.

Слишком похоже. Последние широкие шаги и заклинатель падает на твёрдую землю, не ощущая удара. Отгоняя сыплющуюся сверху пыль, мешающую рассмотреть наверняка, Ванцзи застывает на месте. К его коленям течет чёрная жидкость. Расплываясь огромной лужей, она касается белоснежной ткани, делая ее насыщенно красного цвета. Кровь. Из-под тела, что лежит перед ним, течёт кровь.

Белые руки лежат на земле с раскрытыми ладонями, испачканными грязью. Повернув дрожащими жесткими пальцами за острое плечо тело, он давится воздухом. Перед глазами все мутнеет, темнота на секунду заволакивает пространство, а потом рассеивается. Вместе с пылью. Песчаное дно карьера, несколько сотен людей, с направленными на них луками, и один человек у ног со знаменем в руках.

Тело перед Ванцзи похоже на подушечку для булавок. Глаза закрыты, лицо залито багряной кровью, чернеющей на солнце. Вэй Ин. Его Вэй Ин уже не дышит. Железная печать валяется чуть в стороне, утопая в крови и песке. Её половина раздавлена на острые металлические осколки. Но это не вернёт его к жизни. Вся грудь и живот пронзены десятком стрел с золотым оперением. Из множества ран обильно льется кровь, пачкая его, заливая чёрные одежды.

Ванцзи хочет поднять голову. Посмотреть в лицо тому, кто отдал приказ, но едва он успевает, как перед золотым взглядом мелькает толстое древко. Тошнота подступает к горлу. На языке расцветает вкус крови и жёлчи, а в ушах звенит от звука разрывающейся плоти. Знамя ордена Ланьлин Цзинь пронзает с чавкающим звуком живот его возлюбленного, пробивая тонкое, худое тело насквозь, вонзаясь в землю.

Крик рвётся из горла. Мужчина кричит так, как никогда в своей жизни, но Вэй Ин не двигается. Глаза его по-прежнему закрыты, кожа бледнеет еще сильнее с тем, как кровь покидает тело, впитываясь в сухую карьерную почву. Такой красивый. Касаясь окровавленными пальцами впалой щеки, Ванцзи чувствует, как по его щекам струятся горячие крупные слезы, обжигая кожу. Он боится сомкнуть веки, но жжение до того сильное, что рано или поздно они смыкаются сами.

Всё исчезает, будто бы ничего и не было.

Тяжело, будто всё тело скованно льдом. Заклинатель с трудом поднялся над своей постелью, смаргивая слезы. Руки не слушались, пальцы его едва гнулись, а горло горело огнем. Сильная дрожь била от макушки до пят. Попытавшись подняться со своей кровати, он лишь тяжело повалился обратно. Сердце в груди обливалось кровью, перед глазами стояли жёлтый песок и тело Вэй Ина, пронзённое, мертвое.

— Брат? Лань Чжань... — теплые, знакомые руки бережно обхватили его плечи, приподнимая, чтобы уложить снова. Из горла рвалось тяжёлое дыхание и редкие всхлипы от ужаса и дикости картины, что он только что увидел. — Тебе опять приснился кошмар?

Холодный ветер коснулся мокрой от пота кожи. Лунный свет осветил красивое лицо, отразившись в теплых карих глазах старшего брата. Лань Сичэнь? Разве он не должен был быть сейчас в Гусу с дядей и старейшинами? Что он делает здесь, в Юньмэне, в его гостевых комнатах? Желая озвучить эти вопросы, Лань Ванцзи чувствует, как язык примерзает к небу. Он не там, где должен быть.

Обстановка, вещи и книги — всё вокруг так, как в его личных покоях. Нет ни красного дерева, ни ширмы с расписным шелком, ни столика с фиолетовыми подушками. Нет ничего из этого. Каким-то невероятным образом он оказался в Гусу. Но как? Когда?

— Что... Что я здесь делаю? — касаясь мягкой ткани клановых одеяний брата, Ханьгуан-цзюнь тянет того на себя, стараясь подняться и взглянуть тому в лицо. Ему совершенно всё это не нравится. Он хочет обратно. Хочет к Вэй Ину.

— А где ты должен быть? — прохладное касание ко лбу вынуждает замереть. Неужели это реальность? Нет. Нет, не может такого быть. Еще вечером он прикасался к чёрным волосам, слышал звонкий смех играющего с Чэньцин А-Юаня. Это тоже сон.

— Рядом с Вэй Ином. Не здесь, — оттолкнув твёрдой рукой сидящего на краю его постели Лань Сичэня, Ванцзи старается подняться, но тело едва его слушается. Позволив сопротивляться, старший брат ждет, пока младший выдохнется и, поправляя одеяние на спине, вновь укладывает того на жёсткую лежанку.

— Ты не можешь быть рядом с Вэй Ином, Ванцзи, — он не согласен. Категорически не согласен. В ответ хочется громко закричать «почему?», но горло сдавливает спазм. — Не можешь, потому что его больше нет. Он умер, брат. Прости.

Эти слова. Этот тон и взгляд. Он узнает их, но они наполняют все слабое тело невиданной обжигающей яростью. Сжимая до треска покрывала и простыни, мужчина на постели поднимается. С громким криком тянется вперед и падает на твёрдый пол, распахивая глаза. Вокруг него темнота.

Постепенно эта темнота рассеивается. Тусклый свет сквозь плотные слои ткани, закрывающей окна, позволяет, наконец, видеть. Распущенные волосы разметались по плечам, кольцами сложились на начищенном дереве пола. Руки и ноги болят от удара после падения с постели, но за адреналином, разогнавшим кровь, этого не чувствуется совсем. Какой есть, простоволосый, он на нетвердых ногах поднимается, наскоро натягивая сапоги. Тёплая накидка на плечах, и быстро, считая секунды, мужчина спешно выбегает на улицу, едва освещенную фонарями.

Орден крепко спит. На дворе глубокая ночь, а Ванцзи бежит, будто вор, которого преследует свора собак. Не чувствуя ни земли, ни дерева настилов, он добирается до одиноко стоящего на воде домика. Замерев у порога, осторожно, будто фарфоровую, мужчина сдвигает дверь, делая шаг в тёмную комнату. Воздух здесь пахнет чайными листьями и водой. От его вторжения ничего не меняется.

Успокоив немного сходящее с ума сердце, заклинатель светлого пути осматривается, рассеивая мрак своей духовной энергией. Вещи в таком же беспорядке, как и обычно. И все это принадлежит Вэй Ину. Тому Вэй Ину, который спит в своей постели, разметавшись на простынях. Ванцзи садится прямо на пол, робко, на пробу касаясь руки спящего. Не исчезнет, не рассыплется ли.

Ничего не меняется. Его Вэй Ин все так же крепко спит, не чувствуя угрозы. Поправив одеяло, мужчина кладет голову у его бедра и, накрывая тёплую руку, под кожей которой течёт кровь и бьется жизнь, закрывает глаза. Это все был очередной кошмар. Просто дурной сон. Здесь он его не достанет, не напугает.

Каковó же было удивление Вэй Усяня, когда он открыл ранним утром свои глаза? Словами было не передать. Мало того, что он был не из тех, кто любит подниматься ни свет ни заря. Так и его одеяло кто-то крепко придавливал, мешая ему удобно повернуться и продолжить видеть десятый сон. Разлепив опухшие веки с недовольным кряхтением, тёмный заклинатель приподнялся над постелью. Чтобы тут же лечь обратно и плотно закрыть глаза руками.

Этого же не могло быть, верно? На его полу не мог спать какой-то человек? Неужели ночью, во сне, он умудрился привести к себе кого-то и вот так позволить ему устроиться?

Лохматый мужчина, а это определенно был мужчина, уж больно здоровый, лежал головой на краю постели, подложив для удобства руку. Распущенные волосы закрывали лицо, простая накидка на плечах тоже не добавляла ясности. Переборов смущение, Вэй Усянь приподнялся и легким движением смахнул с чужого лица пару прядей. Под черным шёлком, смежив тяжелые веки, оказалось невероятно красивое лицо. Настолько, что сердце в груди тёмного заклинателя встрепенулось.

Но следом камнем рухнуло к желудку. Спящим оказался Лань Ванцзи, и, несмотря на свой нежный безмятежный вид, этот человек не должен был спать здесь, у его постели. Он вообще не должен был здесь быть.

Еще немного полюбовавшись видом нежно-розовых губ, тенями, которые отбрасывали густые длинные ресницы на щёки, Вэй Ин набрался решимости растолкать заклинателя и выпроводить его досыпать к себе. Но вся эта решимость быстро куда-то исчезла. Вот как можно прогнать такого? Дело было даже не в невероятной красоте. Сам по себе Ванцзи притягивал его к себе, привлекал внимание и, казалось, мог понять всё на свете, заставлял чувствовать тепло во всем теле.

За маской холода и строгости действительно скрывалось горячее страстное сердце. Всё это слишком для него сложно.

— Лань Чжань... Лань Чжань, проснись... — толкая мужчину в плечо, Вэй Ин перво-наперво старался того привести в чувство. Но приходила в себя эта громадина, зажавшая кусок теплого одеяла под себя, неохотно. Сейчас точно позже пяти утра, чего, собственно, он тут развалился. — Ханьгуан-цзюнь!

На грозный крик Ванцзи действительно отреагировал, резко поднимая голову. Большие раскосые глаза цвета янтаря воззрились на мужчину в распахнутом нижнем одеянии, да так и замерли, только ресницы дрожали. Прикрыв рукой голую грудь, Вэй Ин сильными пальцами обхватил острый подбородок, поднимая лицо мужчины повыше. Нечего его так рассматривать. От этого ему просто ужасно неловко.

— Вэй Ин... — глухо пробормотал Лань Чжань, вяло моргая.

— Вэй Ин, ага. Это я. Что случилось ночью? Что ты делаешь здесь? — не скрытые потоком гладких волос уши вдруг сделались непривычно красными. Шея в вырезе ворота тоже покраснела. Так вот, оказывается, как можно было понять, стыдится этот человек или нет. А он столько времени голову над этим ломал.

— Прости. Я уйду, — мужчина уже собирался встать, как на его руку легла тёплая бледная кисть, останавливая. Вэй Усянь сам был не до конца уверен, зачем делает это. Он ведь сам говорил, что не хочет давать этому светочу добродетели ложной надежды. Но всё же. Как в таком случае ему разобраться, мог ли он дать ему нечто большее или же нет.

— Подожди. Не думаю, что я уверен в этом наверняка, но тебе не обязательно уходить сейчас. К тому же ты так и не сказал случилось ли что. — Ванцзи замер, глядя на него широко раскрытыми глазами. Кадык под тонкой кожей шеи дёрнулся. Мужчина кивнул ему, усаживаясь туда, где до этого лежал. И опять придавил ему край одеяла, негодник.

— Как ты понял, что я тебе нравлюсь? — они были так близко друг к другу. Двое на одной постели, в нижних одеяниях и встрёпанные. Какая неприличная картина.

Вместо устного ответа, который мог бы быть ему понятен, Лань Чжань взял за руку Вэй Усяня и прижал ее к своей груди, в то место, где сильно и гулко билось сердце. Этот ритм заставил кровь в его венах вскипеть. Жаром обдало всё тело, и лицо, кажется, прежде белое, густо покраснело. И кто из них еще бесстыдник?

Вместо того, чтобы отстраниться, тёмный заклинатель поддался навстречу, следя за тем, как разгорается пламя в золотых глазах. Взяв свободную руку Ванцзи в свою, Вэй Ин повторил его действие, прижимая прохладную ладонь к своей коже, чувствуя мурашки и приятную пульсацию от сильного пульса. Сердце старейшины Илин билось как сумасшедшее. Похоже, они стоили друг друга. Оба совсем ненормальные.

— Кажется, он мне нравится, — именно это он додумался ляпнуть при Цзян Чэне, сидя у него в кабинете за очередной кипой донесений. Демон, что ли, за язык дернул. Вот кто просил открывать свой рот, да еще и тогда, когда все мысли были только о Лань Чжане.

— До тебя только сейчас это дошло? — подняв хмурый взгляд от письма, украшенного знаком пиона, Сияние средь снегов, глава ордена только раздраженно фыркнул. — Уже все заметили, как вы смотрите друг на друга, а ты только решил поговорить об этом со мной.

— И как же мы друг на друга смотрим? — нахохлившись, будто готов броситься в драку вот прямо сейчас, Вэй Усянь упёр руки в бока, отбрасывая бумагу от себя. Вот не будет ему помогать, пока не услышит всё, что тот хочет ему сказать.

— Будь он девушкой, я бы сказал, как молодожёны, но вы оба мужчины, а прежде обрезанных рукавов я в своей жизни не встречал, — заставив шисюна подавиться воздухом и запустить ему в голову через весь кабинет подставку для тушевого камня, Цзян Чэн фыркнул. На самом деле, за тот месяц, что он наблюдал за этими двумя, его раздражение исчезло. Брат выглядел счастливым, а этот Лань Ванцзи не желал красть его из ордена. — Я не против вас. Я не против, но могут появиться те, кто да. Сегодня в орден пришло ответное письмо от Лань Сичэня.

О том, что они втроём учинили на тропе Цюнци, прознали уже все ордены от малого до большого. И не все были готовы отпустить это так просто, даже несмотря на отсутствие жертв и присутствие самого Ханьгуан-цзюня. В Ланьлине собирали тайный совет, на который должны были пригласить и их тоже. По крайней мере вызвать, чтобы получить объяснения. И конечно Лань Сичэнь потребует возвращения своего младшего брата.

Тревога не отпускала вплоть до самого вечера. Они успели несколько раз обсудить, что и как будут говорить. Но это не приносило спокойствия. Только когда он начал задумываться о том, что Лань Чжань может ему нравиться в этом самом смысле. Его очаровательный и добрый Ханьгуан-цзюнь должен будет уехать? Не станут же его наказывать в Гусу? Он не сделал ничего, что противоречит правилам.

Шагая по деревянным настилам, он выходит к своему дому. У дверей, в позе для медитации, уже сидит его светоч добродетели, смежив веки. Чистый лоб, завернутый в белый шёлк гуцинь и Бичэнь в ножнах. Готовый улететь. Что же, пусть так. Это будет правильно. Сичэнь не тот человек, который причинит вред. И другим тоже не должен позволить.

— Ты здесь, — опускаясь рядом прямо на пол, он кладет свою ладонь на лежащие рядом пальцы. Разве мог мужчина подумать, что всё это сложится именно так.

— Я не хочу лететь, — Лань Чжань поворачивается к нему. Взгляд полон тоски и боли, его лицо хочется согреть в ладонях, утешить, пообещать, что всё это ненадолго и скоро он сможет вернуться к нему. Или вообще никуда не отпускать. Пойти на поводу.

— Так будет правильно, — это правда. Если Ханьгуан-цзюнь не явится, глава его ордена придёт за ним сам, и это скажется против них.

Обняв крепкое тело, Вэй Усянь согревал его холодную кожу своим теплом, пока небо не залила темнота. Тяжелая голова прижималась к его груди, слушая, как тревожно бьётся сердце. Он уже нашел способ, как не только не дать им сгинуть, но и показать зачинщикам шума, где их место. Нужно лишь совсем немного времени.

Пожелав быстрой дороги, Старейшина Илин проводил своего гостя и, похоже, возлюбленного до площадки, с которой можно было взлететь. Белая лента с узором плывущих облаков была завязана крепко на его левой руке, а колокольчик, когда-то принадлежащий Вэй Ину, грел сквозь слои одежды светлого заклинателя.

Рывок, и сильные руки крепко сжимают пояс, притискивая плотно к сильному телу. Сколько бы ни длились объятия, а они все равно должны отпустить друг друга. И вот наступает тот момент, когда силуэт Лань Ванцзи теряется в темноте ночного неба среди света луны и мерцания звёзд.