Даже если это обещание убьет меня самого.
От лица Димы:
Не знаю, как мне это удалось, но понадобился мне ровно час, чтобы добраться до дома. Гребаный час...
За это время с ней могло произойти что угодно. Может она уже мертва. Я открою эту дверь и увижу её бездыханное тело...
Словно бешеный, я перепрыгивал через четыре ступеньки разом, чтобы быстрее оказаться с моей малышкой. Чтобы убедиться, что я успел. Я должен успеть.
Один пролет и я буду рядом...
Только лишь оказавшись перед дверью, я понял, что у меня нет ключей. Я не могу попасть внутрь. Нас разделяет чертова дверь.
Пока я тут пытаюсь разобраться с этой дверью, моя малышка умирает... А время летит не на часы и даже не на минуты.
С каждой секундой я закипал все больше. Чувства, которые я испытывал сменялись одна за другой. То страх, то гнев, то отчаяние.
— Твою мать! — выругался я и, не сдержав гнева, бил что есть силы в эту гребаную дверь. В эту пропасть между нами.
Кровь, окрасившая железную преграду, вернула меня в реальность. В страшную...реальность.
— Нет, я не могу позволить себе сдаться! Думай, Матвеев! Думай твою мать! — кричал я на себя, обхватив голову руками, которых уже не чувствовал.
Единственная идея, которая меня посетила, была настолько же глупа и невообразима, как вся эта гребаная ситуация. Но я решил попробовать.
«Что если опыт с потерей ключей не прошел мимо Даны, и она решила подстраховать себя?» — с этой мыслью я перевернул коврик под её дверью. И черт, я был прав!
— Аллилуя — вырвалось с моих губ, и я попытался вставить ключ в скважину. Это было не самым простым испытанием, потому что мои руки трясло так, словно я валялся на полу в конвульсиях.
Я распахнул дверь, с грохотом ударяя её в обратную сторону, и помчался в ванную.
Картина, которую я застал шокировала меня настолько, что я готов был заплакать от ужаса. От увиденного. От безумной боли, которая захватила меня.
Фарфоровое тело моей малышки истекало кровью, а рядом словно авангардной экспозицией были разбросаны кровавые осколки. Она лежала словно мертвая. Я правда поверил в это.
Длинные черные волосы закрывали её прекрасное личико. Они обвили её, словно ядовитый плющ, пытаясь задушить... А я не мог и пошевелиться. Застыл, как вкопанный и молился, что это лишь сон. Мой личный кошмар. Мой единственный страх.
Наконец хоть какая-то часть здравого смысла вернулась ко мне, и я ринулся к ней, падая на колени, совсем не замечая осколков, впившихся мне в ноги.
Освобождая её лицо от волос и проверяя пульс, я не смог сдержать слез. Они пеленой застелили мне обзор. Теперь эта картина ещё ужаснее. Все что я мог распознать — лишь кровавые пятна.
— Пожалуйста. Пожалуйста. Живи! Я не верю! Умоляю тебя, Дана, пожалуйста! — словно мантру читал я.
Из-за бешено трясущихся рук, я не могу понять, пульсирует ли ее Вена на шее. Не понимал, спасаю я живого человека, или пытаюсь воскресить труп.
Я подставил два пальца ей под нос, чтобы почувствовать дышит ли она и у меня получилось. Она жива. Мать твою она жива.
Я не смог сдержать своей радости и сковал в свои объятия бессознательное тело.
— Любимая, ты жива. Я бы не смог. Я бы не смог пережить твоей смерти. Ты мой мир, мой воздух, как бы я был тут без тебя? — поглаживая её по голове, я плакал словно маленький мальчик, потерявший свою маму, — зачем ты так со мной. Я умру без тебя. Мне не нужен этот чертов мир, если в нём нет тебя — я качался взад-вперед, словно убаюкивая ее. — моя девочка, все будет хорошо. Я обещаю, все будет хорошо.
Поднимая ее на руки, я решил, что лучшим решением будет положить ее в ванну и смыть с неё весь этот ужас. Я включил теплую воду и максимально осторожно проводил руками по всему ее телу. И Меня не заботила боль от осколков, которые резали меня. Мне было плевать. Моей малышке больнее.
Вода окрашивалась в алый и вместе с маленькими кусочками зеркала проваливалась в слив. Все это выглядело как какой-то ритуал сектантов. Жертвоприношение. Да, это явно походило на жертвоприношение, но какого черта именно моя Дана стала этой самой жертвой. За что выбрали именно её? Почему она должна проходить через эти мучения...
Или же она сама принесла себя в жертву? Моя отчаянная и бесстрашная малышка выдвинула свою кандидатуру, спасая кого-то другого?
Бред. В моих мыслях один бред.
Но что мне ещё думать, найдя её в таком состоянии? Когда она борется за свою жизнь в моих руках. Дышит через раз...черт...я сойду с ума с ней.
Но без неё...
Без моей малышки я умру. Уж лучше я стану безумцем, и она будет этим самым безумием, чем я потеряю её. Потеряю навсегда.
Мать твою, я готов даже отступить. Оставить её в покое, лишь бы она жила. Лишь бы ей было легко дышать. Лишь бы она жила...
— Моя малышка, я покину тебя. Не буду больше докучать своим обществом, если ты этого хочешь. Если это облегчит твои страдания. Клянусь. — Я буквально выплакал эту клятву из себя.
Эта было самое искреннее обещание, которое я когда либо давал. Она единственная, кто достоин этих слов...даже если это обещание убьет меня самого.
***
Бережно, словно мне была доверена сама «Мона Лиза» из Лувра, я обрабатывал каждую ранку на ее теле. Сейчас она была настолько хрупкой, настолько надломленной, что даже в мыслях я боялся произнести ее имя. Я боялся прикасаться до нее, думал, что она сломалась окончательно, но выбора у меня не было. Ее прекрасное тело не должны были украшать шрамы. Не должны были оставить память об этом страшном дне. О дне, когда я чуть не потерял ее... когда мы оба чуть не умерли.
В её жизни и так есть уже два шрама напоминающие о боли. Я не мог позволить и этому случаю остаться больным воспоминанием. Осязаемым воспоминанием.
Я не знал, как мне суметь забинтовать все её порезы, ведь их было так много, и самое лучшее, что смогло прийти в мою больную голову — обмотать её всю с ног до головы.
Пока моя маленькая мумия восстанавливались, я решил вернуться в эту комнату страха. Туда, где произошло самое ужасное, что можно было представить.
Я решил, что собирать осколки в перчатках будет слишком легко. Несправедливо и нечестно для вишенки. Я тоже должен прочувствовать это. Ощутить хотя бы ту мизерную боль, что ощущала она. Поэтому, не смотря на и так разбитые в мясо костяшки, я принялся собирать осколки зеркала и своего сердца голыми руками.
Видимо из-за адреналина и шока, я не чувствовал ничего. Словно запрограммированный робот делал то, что должен. Я должен был сделать все, чтобы она не вспоминала об этом. Ничего не должно напоминать ей о случившемся.
Я убрал все идеально. Настолько досконально прошелся по ванной, что придраться было не к чему. Я даже был готов купить зеркало, которое она разбила, но это было мне не по силам, я не мог оставить её, а доставки уже не работали.
Но было ещё одно злополучное «но», которое разрушило все мои надежды.
Да, я прибрал все, что могло бы расстроить мою малышку, но как же она сама? Как же тело украшенное ссадинами. Она словно Гжель. Вот только ее узоры были кровавые и не доставляли визуального наслаждения...
Наоборот. Видя их, я проклинал себя. Проклинал за то, что не прислушался к своим ощущениям, за то, что не смог понять к чему были эти подсказки судьбы, и о чем они пытались достучаться до моего сознания.
Я просидел над ней, не смыкая глаз, прислушиваясь к её тяжелому дыханию и такому же тяжелому и слабому сердцебиению — 8 часов 47 минут. Каждая секунда, когда я не слышал вздоха, казалась мне вечностью, казалась концом, а каждый новый вздох дарил надежду, так же безжалостно отнимая через две секунды.
Я не мог понять очередность ее вздохов, потому что они были в разнобой. Не было четкого порядка, который бы смог успокоить меня... Три секунды. Пять. Одна. Восемь и самое страшное — двадцать.
Её же сердце и вовсе не оставляло мне и шансов. Его ритм мог понять лишь сам Дьявол. Я еле слышал его, хотя оно всегда билось громче и чаще всех остальных. Клянусь, по одному лишь звуку этого сердечка, я мог определить, что рядом она...
А сейчас. Сейчас я не узнаю её. Не могу распознать самый любимый звук в своей жизни...звук, который заставляет жить меня самого.
Но видимо Дьявол все же сжалился надо мной, а самое главное над моей Малышкой, и она стала соблюдать один ритм. Ее дыхание не было таким тяжелым и переодичным. Каждые пять секунд. Каждые пять секунд она вдыхала. А сердце набирало прежние обороты. Я смог расслабиться, но лишь на немного.
Черт, возможно это звучит так, словно я псих, но я буквально отгонял от нее пришедшую смерть с косой. Она стояла за мной, я чувствовал её присутствие. Этот пронизывающий холод. Но я был куда опаснее. Сейчас, когда вишенка была в таком состоянии, гнев и ужас, поглотившие мой рассудок, могли сделать меня самого этой смертью. Если бы хоть кто-то посмел потревожить её сейчас, дотронуться до нее причиняя боль, я бы без раздумий убил мерзавца.
***
Прошло ещё четыре часа. Смерть ушла, а моя малышка приходила в себя. Я видел, как её губы покидала синева, и они розовели. Видел, как её личико больше не было белым, просвечивающим полотном. Видел, как кровь приливает к щекам, придавая им живой цвет. Она расцветала. Она жила... большего я и не мог просить. О большем я не молил.
По её состоянию я понимал, что у меня есть лишь пару часов. Жалких пару часов, чтобы провести рядом. Чтобы наблюдать за ней и оберегать от смерти.
Это разрывало меня на части. Я молил, чтобы она проснулась. Раскрыла свои дьявольские глазки и невероятно длинные ресницы, которые могут одним лишь взмахом убить меня. Чтобы она поняла, что выжила. Что она герой. Но я знаю, что не могу быть с ней рядом в этот прекрасный момент пробуждения...
Ей нужен покой, а я поклялся оставить её.
Но что же делать, я не могу оставить её одну. Вдруг смерть настигнет мою малышку, а меня снова не будет рядом, чтобы спасти её...
— Олег? — бормотал я. Подбирая подходящий вариант. Вернее самый реальный.
Нет. Это исключено. Вдруг ей нужна будет помощь, чтобы переодеться или умыться? Как бы сильно я не любил Олега, он мать его не имеет права видеть её голой.
Но кто же тогда?
— Ира... — нехотя прошептал я.
Черт, я не могу ей доверять. Я не могу доверить свою малышку никому...но у меня нет выбора. У меня нет этого гребаного выбора!
Как бы сильно меня не раздражала эта черноголовая, Дана доверяла ей. С самого начала она была рядом. Всегда. Была рядом, когда не было меня. Поддерживала войну вишенки со мной. Каждый её выбор она поддерживала и всегда была на её стороне, в то время, когда я растаптывал её. Сжигал в пепел...
«Возможно она и не так плоха?» — с этой мыслью я набрал ее номер.
— Ира? — продолжал шептать я.
Я понимал, что ведьмочка не очнется, даже если в её комнате будет выступать «Slipknot», но я не могу пересилить себя и говорить громче.
— Ого! — удивленно донеслось с другого конца трубки, — Матвеев, какими судьбами?
— Мне нужна помощь. И никто кроме тебя не способен это сделать.
— Ты в курсе, что звучит устрашающе? Если бы я не знала кто звонит, то подумала бы, что ты какой нибудь убийца, — хихикнула девушка.
— Возможно ты и права.
— Матвеев, я сейчас брошу трубку, — я услышал, как её голос покинули нотки забавы, и он стал грубым.
— Я у виш... у Даны. Она нуждается в тебе.
— В смысле?! — в ужасе спросила она, — Матвеев, что ты натворил? И какого черта ты забыл у неё? Что с ней?
— Ира, хватит истерить и послушай меня. — стальным голосом отозвался я, чтобы остановить её бесконечные вопросы.
Видимо, она собралась, потому что больше секунды никто не отвечал.
— Когда я пришел, она... — черт, я не думал, что будет так сложно это пересказывать. — она лежала в ванной полумертвая. Хотя скорее полуживая. Валялась в осколках от зеркала, видимо, которое сама и разбила. Все в крови...я...это ужасно. — давя слёзы рассказывал я, что случилось.
— Боже...но как? Что случилось? Что с ней сейчас? — я слышал, как она плачет, — я буду через 15 минут! Я уже выхожу. Вот же черт!
Кажется я и правда не ошибся с выбором. Она искренне любит мою малышку. Она хороший друг. Я рад, что у вишенки есть эта черноголовая. Что есть кому постоять за её жизнь, кроме меня.
— Подожди, не торопись. С ней все... — я не мог подобрать подходящего слова, чтобы опись её состояние. «Хорошо» — не подходит совершено, но если сравнить с тем, что было 10 часов назад, подошло бы «прекрасно». Если сравнивать с днем раннее, вернее бы было «ужасно». — она под моим присмотром. Думаю, что ещё часа два у тебя точно есть. И ещё два часа осталось мне...
— Я совершенно ничего не понимаю, — в растерянности ответила Ира.
— Сама увидишь, а после, возможно она расскажет тебе, что с ней случилось.
Конечно, я знал, что моя малышка ничего не расскажет ей. Как бы сильно она не доверяла, нет. И речь даже не о доверии. Она соврет ей, чтобы уберечь от горькой правды. Она не расскажет эту правду никому. Будет врать во благо.
***
Эти два часа пролетели словно минута. Как и всегда мне не хватило времени с ней наедине. Мне никогда его не хватит, даже будь мы прикованы друг к другу. Но с малышкой все будет «прекрасно», а я уже получил сообщение от Иры, что она подъехала.
Я вновь не смог устоять и поцеловал вишенку в лоб. Лицо было единственным не поврежденным местом, и я спокойно мог прикасаться к нему.
Я не мог оторваться от неё. Я все ещё боюсь потерять её. Но разве можно потерять то, что в действительности никогда не было твоим.?
В последний раз взглянув на маленькую мумию, я вышел из комнаты.
В дверях, как и ожидал, я встретил Иру. Ее лицо было шокировано, так, словно она встретила смерть, которую я все же смог выпроводить.
— Дима.., что это за кровь на двери?
— Вот черт, а про это я совершенно забыл. Нужно убрать, — я быстро сбегал за бумажным рулоном на кухню и принялся вытирать свои следы преступления.
— Это её кровь..? — боясь услышать ответ, спросила ведьма, — погоди, а что с твоими руками?
Видимо в ответе она не нуждалась.
— Послушай, — серьезно отозвался я, — я доверяю её тебе. Пиши мне о её состоянии каждый час. Нет, лучше каждые полчаса. А ещё лучше, каждые десять минут. Я должен знать, что с ней происходит и как она. — это вовсе была не просьба, а приказ. Да, это точно был приказ, ослушавшись которого, она понесет наказание, и она наверняка поняла это.
— Ты просидел с ней всю ночь? — направилась она в комнату, — на тебе самого лица нет. Огромные синяки, а от рук лишь одно слово.
— Какая разница? Главное, что с Даной все в порядке, — такой мой ответ поразил девушку.
Так и не открыв дверь в комнату, она набросилась на меня со своими объятиями.
— Ты не такой уж и плохой, — сдерживая слёзы, проговорила черноголовая.
— Знаешь, ты оказывается тоже, — почему-то я заулыбался, — я уже пойду.
Провожая меня до выхода, Ира все никак не могла задать тот самый вопрос, который тревожил её. Я видел это немое «почему ты уходишь? Разве не хочешь быть с ней рядом, когда она очнется?»
— Я хочу этого, как безумец, но мои желания больше не важны. Она этого не хочет. Не хочет меня видеть. Только расстроится, если узнает, что я был рядом, — не знаю зачем, но мне захотелось ответить на этот вопрос, даже если она не решилась бы задать его, — и не рассказывай ей, что я был тут. Придумай что-нибудь. Ты сможешь, я верю, — подмигнул я.
Но она лишь кратко улыбнулась мне.
— Ты такой тупица, Матвеев. Хотя знаешь, вы подходите друг другу. Два глупца, которые верят в то, чего на самом деле нет.
Ее ответ застал меня врасплох. Я совершенно не понимал о чем она, да и навряд ли смогу понять... как минимум сейчас.