Фиолетовые цветы на крови

Инцидент в Запретном лесу повис между ними невысказанным, но ощутимым, как густой туман после дождя. Каждое их взаимодействие теперь было заряжено новым смыслом. Взгляд Лань Цзюня, прежде просто аналитический, теперь задерживался на её губах на секунду дольше необходимого. Его пальцы, поправляющие свиток в её руках, слегка дрожали. А она ловила себя на том, что ищет в его ледяной маске проблески того тёплого, сбитого с толку мужчины, который поцеловал её в лесных сумерках.

Он стал проводить с ней ещё больше времени. Теперь «индивидуальные занятия» часто заканчивались не на тренировочной площадке, а в его личных покоях. Они были такими же аскетичными, как и всё в этом клане: низкий столик из тёмного дерева, циновка для медитации, стеллаж с аккуратно расставленными свитками. Но здесь витал его запах — сандал, холодный воздух и что-то неуловимо металлическое.

Он учил её не только управлению ци, но и каллиграфии. Вернее, пытался.

«Концентрируйся, — говорил он, стоя у неё за спиной. Его грудь почти касалась её спины, и от этого по её коже бежали мурашки. — Каждый иероглиф — это не просто знак. Это воплощение намерения. Гармония силы и изящества».

Мэй Ли сжимала кисть так, что костяшки белели. На бумаге под её неумелой рукой расползалось уродливое чёрное пятно, больше похожее на раздавленного паука, чем на иероглиф «спокойствие».

«Моё намерение — швырнуть эту чёртову кисть в стену», — проворчала она, отшвыривая испорченный лист.

Он не ругал её. Вместо этого его рука легла поверх её руки, обхватывая пальцы. Её дыхание перехватило. Его прикосновение было твёрдым и тёплым.

«Вот так, — его голос прозвучал прямо у её уха, низкий и вибрирующий. — Веду руку, а не сила. Позволь ей течь».

Он водил её рукой, и на белой бумаге рождалась идеальная, плавная линия. Она чувствовала каждое движение его запястья, каждый микрон давления. Она не видела иероглифа. Она чувствовала только его — его тепло, его дыхание на своей шее, бешеный стук собственного сердца.

Внезапно он замер. Его взгляд упал на её оголённое запястье. Из-под широкого рукава её одежды выглядывала тонкая, едва заметная белая линия — старый шрам.

«Что это?» — спросил он, его голос потерял учительский тон и стал просто… человеческим.

Мэй Ли дёрнула руку, как ошпаренная, отпрянув от него. «Ничего. Царапина».

Но он был уже не тем человеком, который принял бы её отговорку. Его глаза сузились. Он видел не только этот шрам. Он видел, как она вздрогнула, как в её глазах мелькнула тень — быстрая, как вспышка молнии, но безошибочно узнаваемая для охотника на нечисть. Тень страха.

«Мэй Ли, — произнёс он тихо, но уже не как учитель, а как… что-то большее. — Покажи мне».

«Нет». Это прозвучало резко, почти по-звериному.

Он не настаивал. Он просто смотрел на неё, и в его взгляде не было осуждения. Была лишь настороженность и какая-то странная, тихая ярость, направленная не на неё, а на того, кто оставил этот шрам.

Она видела, как сжимаются его кулаки. Как напрягаются мышцы на его лице. Лёд растаял, обнажив бурлящую лаву.

«Кто?» — одно единственное слово, прозвучавшее как приговор.

Она отвернулась, обхватив себя руками. Ей не хотелось говорить. Она годами закапывала это глубоко внутри, строя вокруг себя стену из сарказма и дерзости. Но сейчас, под его молчаливым, тяжёлым взглядом, стена дала трещину.

Слова полились сами, тихие, срывающиеся, словно её вырвало.

«Не всегда я была госпожой… формально. Мой клан… то, что от него осталось… они считали меня проклятием. Красные глаза… дурное предзнаменование. Детство — это не то, о чём я люблю вспоминать».

Она не смотрела на него, уставившись в стену. «Были наказания за непослушание. За то, что плакала. За то, что смеялась слишком громко. За то, что просто существовала. Этот шрам… — она машинально потёрла запястье, — от наручников. Они запирали меня в чулане. На несколько дней. Чтобы очиститься».

Она рискнула взглянуть на него. Его лицо было бледным, как полотно. Все мускулы были напряжены до предела. В его глазах бушевала буря — ужас, гнев, жалость. Но не к ней. К ним. К тем, кто посмел.

«Они… живы?» — его голос был хриплым шёпотом.

Она горько усмехнулась. «Часть — нет. Остальных я сама… попросила уйти, когда стала достаточно сильной. Физически».

Он сделал шаг к ней. Потом ещё один. Он не пытался обнять её. Он просто стоял перед ней, дыша так тяжело, словно только что пробежал десять ли.

«Никто, — проговорил он с такой ледяной яростью, что стены, казалось, покрылись инеем, — никогда больше не причинит тебе боли. Ни один человек. Ни один демон. Никто».

Это была не просьба. Не обещание. Это была клятва. Клятва, высеченная в камне и подписанная кровью.

Она смотрела на него, на этого идеального, холодного господина, который сейчас дрожал от ярости за неё, и что-то в ней надломилось. Слёзы, которых она не проливала годами, выступили на глазах, заставив мир расплыться.

Она зажмурилась, пытаясь сдержать их, стыдясь своей слабости.

И тогда он нарушил ещё одно правило. Он прикоснулся к её щеке, смахнув пальцем единственную сорвавшуюся слезу. Его прикосновение было таким нежным, что это было больнее, чем если бы он ударил её.

«Не плачь, — прошептал он. — Ты сильнее их всех. Ты пережила это. И ты стала такой…» Он запнулся, ища слова, не из учебников по добродетели. «…такой яркой. Такой живой. Они пытались погасить твой свет, а ты стала только ярче».

Он говорил с искренностью, которую она никогда от него не слышала. Его маска была сброшена полностью, и перед ней стоял просто человек — раненый, яростный, бесконечно чуткий.

Она не выдержала и уткнулась лицом в его грудь. Он замер на мгновение, ошеломлённый, а затем его руки обняли её, прижимая к себе. Он был твёрдым и тёплым. Он пахол безопасностью. Чем-то, чего она не знала никогда.

Они стояли так посреди его аскетичных покоев — он, наследник великого клана, и она, проклятая девушка с разбитым сердцем, — и в этом объятии было больше исцеления, чем во всех медитациях и правилах мира.

Он не говорил пустых слов утешения. Он просто держал её, пока её тихие рыки не стихли, а дрожь не утихла.

Когда она наконец отстранилась, её глаза были красными от слёз, но в них не было стыда. Была лишь усталость и странное облегчение.

«Извини, — прошептала она. — Я испортила твой белый халат».

Он посмотрел на мокрое пятно на своей груди, словно видя в нём нечто большее. «Он легко отстирается».

Он поднял руку и медленно, давая ей время отстраниться, провёл пальцами по её щеке, затем по линии брови, словно запоминая каждую черту её лица.

«Твои шрамы… — сказал он тихо, — они часть тебя. Но они не определяют тебя. То, что ты есть сейчас — твой дух, твоя сила, твоя… упрямая, безумная красота — это ты сама. И это… это сводит меня с ума».

Их взгляды встретились. В его глазах не было ни льда, ни ярости. Было только чистое, беззащитное обожание.

Он наклонился, и на этот раз его поцелуй был не робким прикосновением, а медленным, глубоким, полным немой клятвы. В нём было обещание защиты, принятия и чего-то такого, что заставляло её голову кружиться, а колени подкашиваться. Она отвечала ему с той же страстью, цепляясь за его одежду, как за якорь в бушующем море.

Когда они наконец разъединились, чтобы перевести дыхание, он прижал её лоб к своему.

«Останься, — прошептал он, и его голос дрожал. — Останься здесь. Сегодня».

Это было против всех правил. Против всего, чему его учили. Но в тот момент правила не имели значения. Имела значение только она. И тот свет, что она зажгла в его тёмной, упорядоченной душе.

И она кивнула.