Драпа
В ту ночь мне приснился сон. Запах лесных соцветий и голос журчащих ручьев. Под моими лапами стелился вязкий весенний дерн, сминались насыщаемые цветом весны колосья, шуршали еще не успевшие перегнить листья. А потом я сбросил серую шкуру, выбрался из звериного нутра, поднялся на задние ноги и шел уже так, обнаженный. Ветер трепал чресла, камни царапали ступни, я шел и смеялся. За мной шли сотни моих братьев и сестер, кто-то из них стоял на двух ногах, кто-то на четырех. Мы вели хороводы и взывали песней, углубляясь в чащу темнее самой темной ночи. Гул наших шагов обратился ратными барабанами, и меч ударялся о меч, и трое людей, что выбрали ими не быть, тянули руки к тому, кто никогда человеком и не был. Нити прялки ткали единое полотно.
— Я поживу с Греттиром и Арвёстом пару дней.
Отец не обернулся на меня. Продолжил копать, забрасывая снег с брусчатки перед домом на сугроб. Я подождал, но быстро понял, что он не собирается ничего говорить.
— Я ошибался. В этой затее, в Лодуре, во всем. Теперь уже поздно. Поэтому я буду делать, что мне по силам. Я знаю, что ты никогда не простишь меня. И знаю, как тебе больно и тяжело. Потому что я болею, потому что я решил в участвовать восстании. Люди погибли, и это моя вина. От этого тебе тоже больно, потому что однажды из-за тебя тоже гибли люди. Ты не хотел этого, не хотел и я. Только не надо винить себя из-за меня. Ты был хорошим отцом, ты дал мне все, что мог и даже больше. Я сам отвечаю за свои поступки. Можешь ничего не отвечать. Фрисур обещал позаботиться о вас, пока меня нет.
Сказав это, я двинулся к калитке. Ничего страшного, даже если он никогда больше со мной не заговорит. Это ведь не мешало быть с ним искренним.
— Я тоже.
Отец поднял голову, когда я обернулся на него.
— Я тоже ошибался, — закончил отец. — Когда обвинял тебя одного. Мы все виноваты. В случившемся или в том, что долго тянули. Тут как посмотреть.
Я взялся за дверцу калитки. Отец потер бороду тыльной стороной ладони.
— После восстания в Восточной Коалиции я не знал, как дальше жить. Там все было разрушено. Не знаю и теперь. Все, чего я хочу, это того, чтобы это никогда не повторялось на здесь. И чтобы ты никогда не оказывался на моем месте.
Я уже жил с этим. Не я сам, но та моя часть, которая была навечно связана с лесом, знала, какого это.
— Не задерживайся у них надолго, — попросил меня отец. — И следи за своим состоянием. Если что я приеду, заберу тебя.
Он отвернулся. Этого было более, чем достаточно. От его слов защемило в груди. Он мог ненавидеть меня, мою упрямство, непослушание или безрассудство. И все же всегда оставался мне отцом.
Я не пошел к Греттиру и Арвёсту. До этого мне нужно было совершить еще одно признание.
Гилленриг, семья Клеитоса, разительно отличалась от остальных. Их двор был чист, в то время как дворы остальных были завалены всякой всячиной. Они не держали ни птиц, ни овец, ни коз ни другую живность. Никто здесь не тратил денег и времени на облицовку дома природным камнем, а отец Клеитоса делал это с охотой. И семья была под стать — именно такую, вероятно, представляли себе южане, когда речь заходила сливках общества севера: трудолюбивый отец, хозяйка мать и их приятный во всех отношениях сын. Они переехали сюда из центральной части севера из-за работы отца Клеитоса; выдающийся конструктор, приглашенный чтобы развивать здесь промышленность.
В детстве я столько времени провел у Турид с Фьором, что знал их дом как собственный. Я знал, что где лежит, когда все отходят ко сну, когда следует латать крышу и как следует разжигать камин, сделанный на манер восточных земель. Цезарь и Рекюр воспринимали мое присутствие в их доме как само собой разумеющееся. С родителями Клеитоса все было по-другому. Мне казалось, я никому из них не нравлюсь.
Я постучал в массивную дверь, ладно приложенную к косяку. Отец Клеитоса, Лейв, пропустил меня во внутрь, вежливо улыбаясь. Его мать из зала спросила, кто пришел, и мне пришлось вежливо поздороваться. Только потом, после краткого диалога, наполненного соседским дружелюбием с щепоткой неодобрения, которое сквозило в словах супругов Гилленриг, Клеитос показался в пролете лестницы со второго этажа.
— Тебе лучше? — осведомился Клеитос, пожимая мне руку, когда я поднялся к нему. — А зачем оделся так тепло? Куда-то собираешься?
— Да, мне нужно будет уйти в лес.
— Опять? — Клеитос не скрывал своего расстройства. — Ты уверен, что сейчас хорошее время?
— Мне нужно тебе кое-что рассказать.
Клеитос удивленно вскинул брови, а я пожалел, что сказал невпопад. Мы прошли в его комнату. Она была похожа на него и дом в равной степени: такая же светлая, просторная и убранная. Вместе с тем в ней было капельку больше цветов — лоскутное одеяло, зеленые листья растений на подоконнике и несколько забавных почтовых открыток, которые он развешивал на стене, подобно памятным фотографиям.
Клеитос закрыл за мной дверь и сел на свою просторную кровать, на которой мог бы уместиться даже Волк. Я садиться не спешил.
— Что-то случилось? — спросил Клеитос, встревоженно хмурясь.
Много чего случилось. Например, Лодур оказался не таким уж хорошим лидером, как я думал. Катехизатор уходил проповедовать о восстании в другие фюльке. Разговор с отцом вышел куда лучше, чем я планировал.
Я мог заговорить о чем угодно. Только не сейчас. Потому что тянуть больше не было возможности. Сердце в груди стучало так громко, что я был уверен, Клеитос вот-вот услышит. Все тело сковала едва ощутимая дрожь. Это надо было сделать. Я глубоко вдохнул и выдохнул. Совершенно не зная, с чего начать. Стоит ли его подготовить? А как я смогу это сделать?
— Мне давно следовало тебе рассказать, — начал я. — Но я трус. У меня никогда не хватало решительности.
Клеитос не отвесил какую-нибудь шутку и не улыбнулся. Оставался сидеть, молча и пристально глядя на меня.
Тогда я совершил самый эгоистичный поступок из возможных. Я мог говорить еще добрый час, толку в этом не было. Поэтому я просто задрал рукав свитера, демонстрируя Клеитосу вязь черных вен на правой руке.
— Я болен черным деревом, — вот и все, что мне осталось сказать.
Облегчения я не почувствовал. Клеитос не двинулся. Не бросился ко мне, не задал ни вопроса, не стал кричать. И на ступор это тоже не было похоже. Он тяжело вздохнул, его зеленоватые глаза затянула вуаль скорби и печали.
— Я знаю, — через целую бесконечность пробормотал Клеитос. — Давно знаю.
Я растерянно опустил руку. Мне захотелось, чтобы он снова повторил свои слова, потому что я не был уверен, что правильно расслышал.
— Ты знал? И давно? Откуда?
Клеитос прочистил горло, поскреб пальцем ноготь другого пальца.
— Помнишь тот день, когда ты встретил Конфедератов у дороги? С утра ты упрашивал меня не идти в департамент. Я все равно пошел. Выдавать документацию о других запрещено, но Марне поделилась со мной. Она же знает, что мы дружим. Тогда я и узнал.
— Почему ты мне ничего не сказал? — непонимающе спросил я.
— А почему ты ничего не сказал мне?
Клеитос похлопал рядом с собой, приглашая меня присесть. Я не был уверен, что смогу сейчас усидеть на месте, и все же опустился на другой край кровати.
— Сначала я не поверил. «Этого ведь не могло случиться,» — подумалось мне. Ял болен черным деревом. Здесь какая-то ошибка. А потом у меня наконец-то открылись глаза. Твои вечные пропажи, то, что ты не ходил со мной в школу, то, что ты уволился с фабрики. Ты уехал из коммуны на добрые три недели, объясняя это поездкой к родственникам, но родители твои остались здесь. Жаловался на мигрени и бессонницу. Мне казалось, это может быть что угодно, кроме черного дерева. Я... не знаю, что я чувствовал, — Клеитос еще раз вздохнул, не смотря на меня. — Может быть, я был в отчаянии. Или скорбел. И здорово на злился. На тебя, на себя, да на всех подряд. Я хотел тут же пойти к тебе и потребовать объяснений. Только понял, что должна быть какая-то причина, почему ты ничего не сказал. И я решил подождать. Очень скоро до меня дошло, что никто этого не знает. Да и тебе хуже не становилось. Тогда я снова подумал, что это ошибка. Глупая шутка или вроде того. Бумаги спутались. Но теперь я видел признаки болезни и не мог их развидеть. К тому времени я уже порылся в библиотеке, чтобы побольше узнать о черном дереве. А ты все молчал и молчал. Я уж решил, никогда не признаешься. Но почему ты ничего не говорил? Почему сказал теперь?
Все вышло не так, как я планировал. Я был готов к чему угодно, но не к этому. Клеитос знал. Более того, он сохранил мой секрет. Знал, и все это время и виду не подавал.
Стало тошно. Все это время, стараясь уберечь его, я делал только хуже.
— Мне не хотелось тебя расстраивать, — тихо признался я. — Было страшно. Потому что я не хотел, чтобы ты относился ко мне иначе. Или чтобы тебя это мучило. Так же, как и остальных.
— Это и так меня мучило. Даже когда я не знал. То, что ты вечно где-то пропадаешь, отшучиваешься и становишься все более замкнутым и молчаливым. Я думал, может, ты недостаточно мне доверяешь. Иногда мне казалось, что ты сказал всем. Кроме меня. Поэтому я и не признался, что знаю. И не собирался помогать, когда ты пытался сказать мне.
Слов не находилось. Здорово же я его обидел. Все время метался от леса к людям, пытался помочь всем, чем могу, отстаивал мнения и поддерживал восстание. А Клеитосу в это время оставалось стоять в стороне и наблюдать, ощущая себя преданным.
— Прости, — мой голос звучал задушенно. — Я очень... очень перед тобой виноват.
Клеитос ничего не ответил. Долго сидел, опустив взгляд. А потом внезапно повернулся и обнял меня за плечи.
— Ты же все равно мне сказал. А время, чтобы горевать и обижаться, уже ушло.
Мы посидели так немного. Я был таким глупцом. Все это время Клеитос был рядом, а я так и не мог с ним объясниться. Если бы я нашел в себе храбрости признаться, мне бы давно стало легче. Ему бы стало легче. Но я тянул и тянул, будто бы мое выжидание могло что-то исправить.
— Я сожалею, что не сказал тебе раньше.
— Я тоже, — Клеитос отпустил меня и слабо улыбнулся, похлопав по плечу.
Глаза его влажно блестели в сером свете комнаты. Я смотрел в его лицо. Клеитос изо всех сил старался не поддаваться печали. Ни тогда, на площади после бойни, ни даже сейчас. Он не выдал мой секрет, не стал таить обиды. Может быть, я ошибался в Лодуре или Фьоре. Но в Клеитосе — никогда.
— Хорошо, — согласился я, — тогда слушай.
Тогда я рассказал ему все. То, чего еще никогда никому не рассказывал. Я поведал о том, как заболел и о времени в больнице. О первой встрече с Волком, о его ране и ужасе, смешанным с болезненным интересом, когда я понял, что он понимает меня, а я — его. О пугающих снах и лесе. О Хозяйке, Вожаке, знакомстве с Бурой. О медведе, которого мы убили с Греттиром и Арвёстом, о разговорах с Лодуром, признании Фьора. О Мраке, о древней песни, о Кайсе и ее находках. Даже о том, что я подозреваю Ирсу, сам не знаю в чем. Не рассказал только о виновности Лодура. Потому что это был не мой секрет, и я не властен им делиться. Я все говорил, говорил и говорил. Солнце медленно сползало с небосвода к горизонту. Клеитос слушал, изредка задавая вопросы и подбадривая, когда я спотыкался.
— Вот теперь ты знаешь все, — в конце концов закончил я.
Клеитос оставался молчалив, хмурясь на фотокарточки, развешанные на стене.
— Да, может быть, я сумасшедший. Черное дерево повредило мой рассудок. Или я все это выдумал. Я знаю, звучит как безумие. Но это реальность, в которой я живу. Сам долгое время думал, что свихнулся. И все же доктор Йофур сказал, что не только я жаловался на нечто, зовущее в лес. Кайса точно знала, где меня искать. И...
— Я тебе верю, — перебил меня Клеитос, обращая ко мне взгляд. — Это все... трудно, но я тебе верю. Хотя бы потому, что тебе бы не хватило фантазии такое выдумать.
Он успокаивающе улыбнулся.
— К тому же, ты болеешь довольно давно. Именно это меня смутило. Болеющие черным деревом не могут так долго скрывать свое состояние. По тебе было видно, что не все в порядке. И все-таки ты оставался на ногах. Этому должно было быть какое-то объяснение. Только я бы никогда не подумал о подобном.
Вот теперь пришло облегчение. Я так долго лгал и умалчивал, что это становилось мучительным. А теперь стало так легко и спокойно, как никогда не было. Черное дерево, лес, надвигающаяся война, даже моя скорая смерть — все это оказалось неважным. Не таким опасным, угрожающим, пугающим. Стало казаться, что с этим можно справиться. С трудом, но можно.
— Спасибо, — поблагодарил я.
— И что теперь ты собираешься делать? Отправишься в лес, чтобы встретиться с Кайсой? Мне пойти с тобой?
Я покачал головой.
— Нет, это слишком опасно. Кайса — подготовленный скарабей, а я как-нибудь справлюсь, меня учили выживать в стужах. Но ты никогда не заходил в лес так далеко.
Клеитос втянул голову в плечи, кивнул с сожалением.
— Ты прав. Я буду вам обузой. Тогда что я могу сделать?
Мне захотелось обнять его снова. Клеитос уже нисколько на меня не злился. Даже если он до конца не верил моим словам, все равно пытался помочь.
— Пригляди за остальными. Береги себя. Когда я вернусь, я расскажу, что мы нашли. А там посмотрим.
Пора было уходить. Клеитос проводил меня до калитки и протянул руку. Я пожал ее, ощущая радость и тепло. Чтобы ни случилось, у меня был друг. И он всегда был готов помочь мне, как бы я себя не вел. Разве этого было недостаточно?
— Если солдаты вернуться и все пойдет не так, не рискуй. Попробуй увести семью глубже в лес, — посоветовал я, хотя не был уверен, что так будет безопаснее.
— Не волнуйся. Как-нибудь справимся, — Клеитос отпустил мою руку. — Только возвращайся скорее.
— Спасибо. За все.
Клеитос улыбнулся мне на прощание и еще долго оставался у калитки, провожая меня взглядом.
Я явился к Греттиру и Арвёсту ближе к вечеру. Попросил их пустить меня переночевать. Они впустили меня без лишних вопросов. Весь вечер мы просидели в их маленьком доме. Пахло рыбой и сухоцветами. Они переругались обо всем на свете, а я пытался допить горячую брагу, которая никак не заканчивалась, потому что Греттир так и норовил подлить мне еще, убеждая, что иначе во время сна я околею.
Ночью мне ничего не снилось.
А едва занялся рассвет, я поднялся, собрав свои вещи и вышел в морозное стылое утро. Горные пики скребли затянутое облачной ватой небо, туман растекался холстиной над морем. Вокруг меня привычно шуршала чащоба, гогоча криками далеких птиц, шелестом шагов спрятавшихся меж стволами зверей, переливаясь песней. Снег скрежетал под ногами ледяной коркой, мороз обкусывал лицо. Я сотнями раз видел этот пейзаж. И он оставался самым удивительно близким и родным, сколько бы я на него не смотрел.
Мрак вился следом, нашептывая дорогу. Вниз по склону, свернуть в волчьи тропы, пройдя через косогор и сугробы. Где-то там, у опушки, меня дожидалась Кайса, и глубоко в чаще, подобно старым костям, был зарыт секрет, который предстояло явить на свет. Где-то там, за холмами и укрюченами, бродил Вожак, ведя за собой братьев и сестер, облаченных в разноцветные шкуры, глаза у которых оставались человеческими. Где-то там, за изнанкой леса, следила за всеми нами Хозяйка, заботливо раскручивая ленты дорог и пряча за ветвями от любопытных глаз.
И я шел по тропе, углубляясь все дальше в лес, следуя за песней, древнее гор и старше слов, велящей мне отыскать свой путь.
Даже если он был мглист и запутан, стелился вереницей тайн и чужих вещих снов.