Пять
Вставал я утра с больной головой и тяжелым сердцем. Все кости до единой нещадно ломило, от чего я разом превратился в древнего старика, для которого обычное поднятие своего тела с кровати являлось невиданной удалью. От еды воротило, чай с травами казался обжигающе горячим и по-настоящему мерзким.
Фрисур с утра капризничает, не хочет идти в школу и просится остаться дома. Мать пытается решить это своим методом: наливает ему теплое молоко с медом в кружку, предлагает печенье, которое мы держим только для того, чтобы его успокоить. Она никогда не ругает Фрисура, никогда не повышает на него голос и ничего не запрещает. Когда я был маленьким мама еще могла прикрикнуть на меня или влепить слабую оплеуху. Но после ряда выкидышей и рождения Фрисура она окончательно угасла. Когда он впадает в истерики, мама просто стоит и смотрит на него потерянным взглядом, будто сил, чтобы успокоить его или накричать, у нее не осталось.
Отец пытается успокоить его по-своему. Слова его дерганные, резкие и строгие. Когда уговоры не срабатывают, он переходит на угрозы. Это заставляет Фрисура хныкать еще больше. Сейчас у отца кончается терпение, а потому он поднимается со стула и рявкает:
— Я отвезу тебя к Ринд, раз уж ты так не хочешь в школу.
— Я не хочу к тетушке Ринд. Не хочу! И не поеду! — Фрисур уже приготовился завестись новым криком, но отец прерывает его, хватая за руку.
— Почему?
— Она скучная. И злая. Бесполезная старая...
Тут мне все же приходится вмешаться. В конце концов уже надоело слушать его хныканье.
— Наша бабушка тоже старая и бесполезная, по твоему мнению? Все старые бесполезные?
Бабушка злобно зыркает на меня, но я только пожимаю плечами. У меня слишком болит голова, чтобы быть добрым и понимающим старшим братом.
— Бабушка — это другое дело! Она дома, к ней не надо тащиться через всю комнату, только ради того, чтобы поучить тупые слова!
— Так ты хоть чему-нибудь научишься.
— Хватит! — резко обрывает нас отец. Фрисур обиженно скулит. — Почему вы не можете вести себя прилично хотя бы с утра?
Вся наша семья глубоко вздыхает. Мама снова поворачивается к плите.
— Я все равно не поеду! — не сдается Фрисур.
— Ты поедешь, — тон у отца холодный, в нем нет и шанса на уступки. — Отвезу к Ринд, и ты останешься там, пока я не вернусь за тобой.
Аргументов против не предусматривается. Фрисур надувает губы со вселенской печалью на лице. Отец продолжает пялиться в какую-то брошюру, изредка поднося кружку к губам. Мама расставляет перед всеми плошки с овсянкой на воде. Бабушка остается сидеть с обиженным видом. Из магнитофона на подоконнике вещают о каком-то деятеле прошлого, но сегодня у меня нет желания это слушать. Семейная идиллия.
— Собери его, — приказывает мне отец после того, как допивает свой чай. Я молча слушаюсь.
Пока мы завтракаем, я не говорю о своем приступе. Не говорю, пока ищу тетрадь Фрисура в его ужасном бардаке, не говорю, когда одеваю брата, и одеваюсь сам. Я молчу, и только когда Фрисур замечает:
— Ты становишься таким же старым и беспомощным стариком.
Я отвечаю:
— В моем возрасте и положении все старые и беспомощные старики.
Понятно, что рассказать о приступе нужно. Кто знает, что это означает? Болезнь может вести себя непредсказуемо. Она может надвигаться скачками и затихать ненадолго. Это не заражения радиацией, которыми страдают люди с юга, первые симптомы которой быстро можно быстро обнаружить и свести к минимуму. Их вычисляют по сыпи на руках, болях в животе и голове, кровоизлиянии из носа. Нет, северный вирус мутировал, приживаясь на ослабленных мерзлотой и простудами организмах. Я много что знаю о болезни, и это не сухие факты на белоснежных листах докторов в больнице. Знаю, потому что она дотронулась до меня своим клювом, въелась в кожу и теперь самая близкая мне подруга.
Сначала она вытягивает из тебя все силы, и ты ходишь, будто сомнамбула, хуже, чем во время гриппа. Под глаза западают мешки, постоянно клонит в сон. Бесконечная пустота и тяжесть внутри. Даже во сне от нее нет передышки: спишь и ничего не видишь, сплошная чернота и тишина. Она съедает все твои сны и мысли. Это только начало.
Потом, словно в отместку, когда она забирается тебе под кожу, ты не можешь уснуть. Бросает то в жар, то в холод, вечно болят мышцы, словно ты ежедневно бегаешь по горам, ноет голова. Ночью просыпаешься от того, что кожа у тебя шелушится и чешется, и ты пытаешься совладать с этим, не расцарапав тело до крови. Твое лицо вытягивается от недосыпа, ты глушишь нехорошее предчувствие ночными прогулками по комнате в темноте или книгами под светом лампы.
И когда ты понимаешь, что болен, уже слишком поздно.
Кожа на сгибе вен темнеет, тебя сводят судороги, тошнит так, что даже выпить воды не можешь. Ни на мысли, ни на ощущения сил не остается. Ты лежишь на кровати и силясь дышишь, и этот кислород, который казался тебе таким привычным, пустым и легким, оседает на легких тяжелой ношей. «Черным дерево», уже сжало твою грудь в когтях, уже поселилось в твоей тени, обнимая за плечи, шепчет о секретах, что приходят со смертью, о бессмысленности жизни. Оно берет твои пальцы в ладони и вдыхает себя в твои артерии, забирается внутрь и пожирает, медленно, лакомя каждый твой кусочек.
Оно всегда за моим плечом, такая уродливая, страшная, непостоянная.
Вот кто она. А вовсе не записи врачей и мои всхлипы в темноте.
Я прекрасно знаю, что никто и ничто не защитит меня от нее, но это не повод не попытаться. И поэтому, когда отец выходит в коридор, я останавливаю его знаком.
— Мне было плохо ночью, — тихо говорю я.
Отец хмуро глядит на меня.
— Покажи.
Я слушаюсь. Сам еще не смотрел. Одергиваю рукав, протягиваю руку на свет. Пальцы немного дрожат, смесь страха и нетерпения.
Чернота впивается в кожу с прежней силой. Темные линии стали длиннее, но ненамного. Если постоянно не пялиться собственный на локоть, можно и не заметить разницы.
Я жмурюсь. Когда папа прикасается к венам, боюсь, что оно и его заразит.
— Сегодня вечером, — голос у него тяжелеет. — Поедем в больницу.
Он со мной не прощается. В последнее время он вообще так не делает — видно боится, что после его прощания я внезапно решу скончаться.
Я гляжу вслед ему и Фрисуру, трепля ткань свитера.
Во время дороги в школу я постоянно косился на крайние сосны, частоколом притесняющие дома.
Где-то там был волк. Слизывающий свою горячую кровь, тяжело скуля от боли.
Школа располагается в самом большом здании в коммуне. Помимо нее тут располагается ещё типография и библиотека. Турид пропадает где-то в коридорах, окруженная небольшой группой друзей и знакомых. У дверей в класс я останавливаюсь, блуждая взглядом по полупустой комнате. И, к своему облегчению, нахожу взглядом ярко-рыжую голову, склоненную к парте. Ирсы рядом нет, а потому я подсаживаюсь к парню.
— Представь, — говорю я вместо приветствия. — Что у волков в лесу человеческие глаза.
Больше Лодуру и не нужно. Он вскидывает на меня взгляд, лицо его на мгновение трогает хитрая ухмылка.
— А знаешь почему? — серьезно говорит он и тут же наклоняется поближе, понижая голос. Его темные глаза, кажется, смотрят мне прямо в душу. — Потому что они наши предки. Люди после войны не погибли. Почти никто не умер. Все теперь заперты в телах лесных монстров.
— Нет, — возражаю я, наклоняясь еще ближе, так, что наши лбы почти соприкасаются. — Это здешние. Северяне послевоенного поколения. Их покусали волки и они обратились в зверей.
Для этой игры нужна лишь идея. Наше дело — раздуть ее и построить на ней все, что угодно. От заговора до проклятия всего нашего рода. Иногда наши идеи, не самые глупые и надуманные, даже приближены к правде. В праздной скуке во время перемен мы с Лодуром хорошо научились играть в эту игру. Начали еще три года назад, когда он явился к нам в класс, такой нескладный, лишний, нездешний.
Он всегда и везде кажется удивительно не к месту, и всегда невообразимым образом оказывается очень кстати. С первого раза так и не поймешь, чем Лодур Хольм отличается от остальных. Нет ни броской одежды, ни явных привычек, ни странного говора. Однако, потом понимаешь, что дело в деталях, совсем не заметных при первом взгляде. Так Лодур единственный из всех мужчин носил позолоченную сережку в правом ухе. Любил книги до безумия, часто цитировал какие-то афоризмы, и был подкован, кажется, в любом вопросе. Выучился писать левой и правой рукой забавы ради. Выбирал для себя самую трудную и сложную работу. Даже внешность его отличалась от остальных, хотя это можно было объяснить его происхождением с южной части севера. Лодур невысок, даже я его выше, почти щуплый, зато суетливый и проворный. Волосы торчат ярко-рыжими вихрами, а глаза его, подвижные и цепкие глубокого темного цвета. Бледные тонкие губы с кривым тонким шрамом в уголке частенько кривились в усмешке. И лицо было гораздо мягче. Голос тоже отличался — если мои уроженцы все басили, то Лодур обладал звонким, с едва заметной хрипотцой, бархатистым тембром. И говорлив он был точно сорока. Если Клеитоса любили за приятный характер, Лодура любили за то, что с ним всегда было о чем поболтать. Впрочем, особой популярностью он не пользовался; мало кто был готов терпеть от него бесконечные поражение в спорах.
Пока мы играем, приходит Ирса. Видя нас, склонившихся к друг-другу, он вздыхает и садится за соседнюю парту. Турид, запоздавшая, садится рядом с ним и тут же начинает шебетать обо всем на свете, не обращая внимание на его молчание.
Лучше всего не хранить секреты. Хоть кому-то одному его надо открыть. С огромным камнем на душе ходить невозможно. Это вредит.
Если не хочешь открывать, можно частями. Рассказом. Выдумкой. Полуправдой.
Лодуру просто открывать секреты. Я говорю ему лишь первые строки. И он пытается превратить это в самое ужасную или прекрасную в сказку. Он знает все самые страшные сказки на свете.
Они меня успокаивают.
На середине урока Лодур переворачивает листы моей тетради, в которой я зарисовываю маленькие ели, вполуха слушая учителя, почти до самого конца, а затем, неловко вывернув рукой, склонившись поближе, что-то чиркает по белой странице. Когда он выпрямляется и снова смотрит на учителя, я щурюсь на неровную строчку его букв.
"Волки — больные черным деревом мертвецы. После того, как их хоронят, они вырываются из-под промерзлой земли, раскапывая собственные могилы, несутся в лес, теряя человеческий облик и сущность, и там остаются жить зимними дьяволами с человеческими глазами".
Меня пробивает озноб. Я кошусь на Лодура, и тот подмигивает мне, лукаво улыбаясь. Я перевожу глаза на буквы, они расплываются.
Звучит как бред. Как ужас. Как феноменальная догадка, близкая к истине.
Нет-нет. Быть такого не может. Все больные черным деревом умирают в муках на руках у родных или в одиночестве, скорчившись в больничной постели. Никто не раскалывает могил. Лодур даже не знает, что я болен.
Или же знает? Все знает?
В столовой, больше похожей на кабак из-за того, что вместе с учениками тут теснились работники типографии и редкие ликарии, приходящие в библиотеку, а также рабочие фабрик, что ютились неподалеку, было, как всегда, не протолкнуться. Вокруг стоял гомон, в воздухе висел запах пота и разваренной каши.
Мы вчетвером сидели за крайним столом. Турид увлеченно рассказывала свои вечерние похождения с подругой Лодуру, тот деловито кивал, я делаю вид, что участвую в разговоре, только Ирса упорно молчал.
—... в итоге вы вместе поедете в Тьяльви на праздник или нет? — уточнил Лодур.
Турид покачала головой. Она уже минут пять зазывала всех нас на праздник, который устраивается в соседней коммуне, куда ее пригласили молодые рабочие.
— Пока не понятно. Офелия ведь следит за тетей. Сегодня, например, ее снова нет. Илтри может стать хуже в любую секунду, а оставаться с ней больше некому.
Лодур с раздосадованным видом постучал костяшками по столу. Разговор утих сам собой. Все старались деликатно обходить стороной эту тему. Несмотря на оптимизм, который все время проповедовала тетя Офелии Илтри, которая занимала раньше должность при пропретере, болезнь пожирала ее куда быстрее, чем меня. О заболевших черным деревом говорили как об усопших, либо хорошо, либо никак. И любой разговор, касающийся статистики заболевших, методах лечения и тяжести болезни, зарождал в сердцах тревогу и грусть. От этого никто не был защищен.
Это позволяло мне не рассказывать о том, что я при смерти.
Новую тему для разговора найти не удавалось. Мы так и сидели, перекидываясь короткими фразами, пока Лодур не приподнялся и не воскликнул: «старшие вернулись!». Мы вытянули головы, чтобы проследить, как в столовую входят торопливым шагом ребята-подмастерья. Зарумянившиеся от холода и уставшие с дороги из Сигейдра, они ворковали друг с другом и облизываясь.
— Интересно, как там, на производстве? — спросил я, ни к кому не обращаясь. Раньше и мне приходилось работать на металлургическом заводе и текстильной фабрике. А сейчас из нас всех туда наведывался только Лодур.
— Радуйся свободным денькам, — Ирса смерил меня неодобрительным взглядом. — Придет время, и мы все там окажемся.
— Смотря, где, — холодная ладонь упала мне на плечо, и я поежился. Пока я оборачивался, Клеитос уже пожимал руку Лодуру. — Привет. Есть местечко?
Мы с Лодуром подвинулись, чтобы уступить ему пространство. Клеитос уселся сбоку от меня, ставя на стол свою тарелку с кашей и тут же бесцеремонно схватил мой стакан, делая опустошающий глоток. После поморщился, словно вода, которая там плескалась, была собрана из лужи. На его разочарованный взгляд я пожал плечами. Компот из облепихи сегодня еще не варили. Сладковатую гущу из еловых шишек пить не хотелось.
— И я рад тебя видеть, — заметил я.
— Ага, видно по твоему лицу. Это снег с улицы?
— А ты как считаешь?
— Мы ведь всегда возвращаемся во время обеда. Мог бы и обо мне подумать.
— Извини. Почему-то я решил, что вы вернетесь позже.
Клеитос с разочарованным видом допил остатки воды. Обычно старался заботиться о том, чтобы по его приезду из Сигейдра ухватить для него компот или другой напиток, ведь воду Клеитос пить не любил. Так же, как Клеитос раньше, если я запаздывал, брал на меня порцию обеда. Сейчас у меня действительно не было времени думать об этом.
— Разлады в семье к беде, — нарочито учительским тоном заметил Лодур.
— Как жизнь, Клео? — Турид протянула ему ладонь. Клеитос вытер рот рукавом, галантно поцеловал ее тыльную сторону, отчего девушка смешливо фыркнула.
— Тьма. Я записался к токарям, но и там работы невпроворот. Пока дослужишься до хорошей должности, все здоровье уже сгубишь.
— М-да, — Лодур отодвинул пустую тарелку, забавно морща нос. — И это — «работа будущего»? Мы должны быть «счастливы, работая на следующее поколение»? Блаженно.
— А что делать? — Клеитос проглотил очередной комок наверняка уже остывшей каши, под скептический взгляд Лодура. — Мол, руками рабочих куется новое будущее. Должны же мы, ну, занимать себя. Нам на что-то надо жить.
— Жить-то надо. Только не сгибаясь в три погибели еще и для юга, — возражаю я. — Они нам продыху не дают.
— И запрещают покидать север, — Ирса отпил из своей кружки, не сводя глаз с Клеитоса, уминающего обед. — Не в открытую, конечно.
— Опять вы про указ, — вздохнула Турид.
— Да они нас ни во что не ставят! — возмутился Лодур, хлопнув ладонью по столу. — Два года в северной столице. До нее добраться еще надо! Почему нам два года живи не понятно, на что и где, а южанам и восточным — сразу куда хочешь?
— Откуда знаешь? В Орсмаре все в плантациях. Нам оттуда зерно поставляют. Думаешь, они тоже куда хотят едут? — мягко возразил Клеитос.
— Край юга — не край севера. И им-то два года ждать не приходится.
— Так может и придется, мало кто знает, что у них там твориться.
Турид дернула плечами, как будто вдруг резко похолодало.
— Одно радует, — снова начал Клеитос, когда увидел, что Лодур открыл рот. — Претор на нашей стороне. Я слышал, что он собирается создать петицию, чтобы центуриатная комиция отозвала указ. Я уверен, он что-нибудь придумает. Да и курии молчать долго не будут.
— На нашей, как же, — хмуро повторил я, вспоминая, как схватил подписанный отказ со стола. Претор и проконсулы явно не на стороне «последствий мутации». Я подвинул свою недоеденную порцию Клеитосу. — Можешь и мою съесть. Я не буду.
— И каков процент, что нас окончательно лишат прав? — задумчиво спросила Турид, вертя в пальцах темный локон.
— Никакой. Почему не будешь? Ты так себя голодом уморишь. — Я упрямо качнул головой, и Клеитос, цокнув, продолжил, — подумайте сами. Федеративное Республиканское Содружество создано для того, чтобы различные страны объединились, поддерживая друг друга. Они же не зря создавали систему государства заново. Война предков случилась из-за того, что люди взбунтовались против друг друга. Управление это помнит. Не могут же в сенатах трех комиций сидеть сплошь дураки и рыть себе яму, в которую мы все попадем.
— Уже роет! Не рыло бы — не издавало бы новый закон о невыезде. И как насчет того, двухлетней давности? Теперь наши конунги вообще не имеют прав, выступая только как представители. Я молчу, что раньше наши коммуны имели собственные названия, а не жалкую букву в начале и цифры в конце. Они даже наши исторические названия запоминать не желают! А куриатная комиция может создавать издавать указы сразу, без соглашения с коллегией кардиналов. Между прочим, последняя существует, чтобы блюсти закон и порядок среди власти. Или может быть ты забыл, как подавляли бунт в Восточной Коалиции? А что насчет того, как именно образовалось Содружество? Ты забыл, сколько жертв и крови несогласных для этого потребовалось? И это ты называешь «управление это помнит»? Не яма, а зияющая пропасть.
— Лодур прав, — я гляжу в своей пустой стакан, — если они помнят ошибки прошлого, это не значит, что они их учитывают. Закрытый сенат куриатной комиции заседает на материке. Мы для них далекая от светского общества рабочая сила.
Северяне. Отбросы. Деревенщины. Что есть на севере? Снег. Холодное, почти вечно скованное льдом море. Мутировавшие болезни и страшные обезумевшие звери в лесах.
С человеческими глазами.
— Будет вам! Наверняка отзовут указ. В восточной Коалиции был прецендент, — настаивал Клеитос.
— Не скажи. То, что они отменили жесткий регламент проверок химических производств и отозвали указ на изъятие запрещенных книг со штрафом их удержания мало что говорит в пользу правительства. Это больше похоже попустительство за хорошее поведение после бунта. Законы для востока неровня попыткам всячески запретить нам покинуть север, — проворчал Ирса.
— Да какие у нас могут быть книги? У нас даже книг нет! Ни книг, ни ртути! А для юга, мы, видите ли, дикие звери! — Лодур уже начинал повышать голос.
— Успокойся, Лодур, — я повернулся, уставившись в его горящие глаза. — Мы все равно ничего не можем сделать. Подумай, кто ты сейчас. Просто школьник, распинающийся в столовой.
— Все с этого и начинается, идиот! Почему, я, по-твоему, распинаюсь? Потому что хочу заставить вас задуматься!
— Все об этом думают! — не выдержал я. — Все думают, но мы еще слишком юны, чтобы что-то сделать. Да даже наша юность тут не причем. Посмотри на нас. На всех. Мы просто маленькая коммуна на краю умирающей земли. Между нами и столицей — тысячи миль. Соберись мы всем севером и закричи о несправедливости, до столицы долетит лишь приглушенный писк.
Лодур — холерик по натуре, и всегда готовый влезть в драку, еле сдержался, чтобы не ударить меня. Клеитос тревожно глянул на нас обоих и призвал к спокойствию.
— «Маленькая коммуна?» Знаешь, в чем твоя проблема? Ты думаешь, как все. Что «нас не услышат, мы слишком юны, мы так далеко». Что, разбей мы заставу, люди с юга лишь махнут рукой. Ты... черт! Я думал лучшего о тебе мнения, вот что.
— Я не говорю, что все бесполезно. Я о том, что пока люди просто не готовы. И зачем? Опять война? Разве человечество готово вырыть себе могилу, когда едва вылезло из другой?
Глаза Лодура превратились в две узкие щелки.
— Чтобы что-то поменять, нужен риск. Нужно рисковать, порой не думая о последствиях. Риск всегда оправдан. Именно поэтому Катехизатор не сдается и люди идут за ним, несмотря ни на что.
Наш спор внезапно остановился. Тема, о которой мог только смело говорить только упрямый Лодур и на которую многие пытались закрыть глаза. Пока мы сидели в столовой и спорили, в этот самый момент в фюльке южнее уже зрело восстание. В Сырте Фрейра, располагавшемся на холмах, уже примерно полгода действовал Катехизатор — загадочный человек, о котором не было известно ничего, кроме этого прозвища. Он уже собрал вокруг себя немалую группу сторонников мятежа. Долгое время Катехизатор просто ходил по коммунам, выступая со своими речами и скрываясь от представителей закона и их легатов, и видимо народу он нравился настолько, что никому из ликариев еще не удалось схватить его. Только недавно он и его сподвижники решились на открытый бунт, а потому теперь весь сырт Фрейра был растерзан огнем и короткими вооруженными стычками. И неясно было, как все обстояло на самом деле. По радио ежедневно твердили, что Катехизатор — безумец, распространяющий лживые учения, которые вредят общественному порядку, и что управление Содружества вот-вот загонит его и его людей в угол. Однако, те немногие, что приезжали нам с фюльке поближе к Сырту Фрейра, заявляли обратное. Изредка сторонники реформации прорывались сквозь радиоэфир. Даже я несколько раз слышал речи Катехизатора, что рождали во мне смутную тревогу, страх и надежду. Кто-то боялся Катехизатора, кто-то ненавидел его, кто-то боготворил, как Лодур. Я же не знал, как к нему относиться. Его речи были полны сладких грез — свободный север, открытый рынок, независимость. Однако, все это означало жертвы мирного населения и кровь. Если север действительно восстанет, две комиции обрушат на нас всю королевскую рать. Поэтому я и не соглашался с Лодуром. Тому будто бы было все равно, сколько людей погибнет в этой бойне. А я по ночам страшился того, что однажды в наш дом придут легионеры в зеленых форменных куртках с оружием наперевес и заберут отца с собой, как это случилось тогда, когда Скёльдские подверглись нападению группировок из Вольных Островов, и многих бывших военных мобилизовали. И тогда отец уже не вернется. Он уже пережил одно восстание во времена своей юности. Отец редко вспоминал то, что произошло в Восточной Коалиции, когда ее жители подняли бунт. Я и без его рассказов я знал, сколько было смертей и жестокости. Сотни отдали свои жизни, чтобы ничего не достичь. Я видел шрамы на теле отца, видел его взгляд, обращенный в пустоту, и слышал, как вздыхает он ночью, не в силах уснуть или избавиться от воспоминаний.
— Катехизатор, — прошипела Турид, сдвигая брови к переносице, — и чего добился твой Катехизатор? Того, что все дороги от и к Сырту Фрейра перекрыли? Большое дело! — она откинулась на стуле, смиряя нас всех неодобрительным взглядом. — Вы все — самовлюбленные петухи, которые только и делают, что могут спорить о политике, ничего не предпринимая. Один уперся, как баран, в то, что все будет хорошо, стоит только подождать. Второй жаждет революции. Третий ноет, четвертый вообще только жалуется. Вы мужчины, или дети, играющие во взрослых, в конце концов? Будете ждать решения от Катехизатора или пропретора вечность, но сами палец о палец не ударите. Какая разница, что творится в соседней фюльке, если вы в первую очередь должны думать о собственной. Позаботьтесь о собственном благосостоянии, а не вините во всем Содружество. Разве оно виновато, что у кого-то протекает крыша, не хватает угля на зиму, или теплой одежды? В коммунах всегда было принято помогать друг другу. Мы должны держаться вместе, чтобы пережить зиму, а не ругаться из-за разных политических воззрений и ждать, пока претор протянет нам все на ложечке.
— Ха! Наш претор, уважаемый тобой Сигурд Норберт, как и любой другой, заседает в столице и кутаясь в дорогие меха передает слова своего обожаемого верховного консула. От таких как он ничего ждать не приходится, — гневная тирада Турид, по-видимому, нисколько не отбила у Лодура желание спорить дальше, — кто, если не он и остальное управление виновато в том, что у многих едва хватает денег на пропитание? Преторы устанавливают цены на биржах, так почему он тогда не может просто понизить их?
— Потому что он надеется, что тогда Катехизатор больше не сможет рассчитывать на поддержку населения. Голодные люди в первую очередь будут думать о еде и теплом крове, а не восстании. А что еще ему остается делать? Репрессии могут привести к еще большим недовольствам, — заметил я.
— О, да ты видный детерминист. И что, по-твоему, мы сами во всем виноваты? Надо всего навсего сидеть, чинить дома и послушно спаивать сталь и пилить деревья, как утверждает Турид, и тогда все наладиться? Наш претор — подлая змеюка, которая жаждет собрать дань с нас, несмышленых кроликов, только бы хватило денег на безбедное будущее. Мы его даже не избирали! Да я бы пристрелил его при случае или задушил собственными руками.
— Тише! — Турид едва не побледнела от ужаса. — Тебя же могут услышать.
Лодур повернулся к ней, воздев брови.
— Да? Ну тогда я буду говорить громче. Сигурд Норберт — крыса, который стелиться под Верховного Консула, целуя его в ноги и все двенадцать золотых колец, на его толстых пальцах.
— У верховного консула всего десять пальцев, — возмутился Ирса, складывая руки на груди, — на что он еще два надел?
— Так у него на больших пальцах по два кольца, — ехидно заявил Лодур вытягивая собственные пальцы. — Огромные кольца. За одно такое можно купить в ближнем севере неплохой дом, а за два — открыть собственное предприятие.
— Центуриатная комиция состоит не только из преторов, — надавил я, пока он не начал вдаваться в еще более детальные подробности. — Это еще и военный трибун, управляющий легионом пропретора, квесторы-министры и секретариат. И ты думаешь, что Катехизатору удасться сотрясти их всех?
— А также кардиналов-викариев, судей в каждой фюльке. Да, всех, но точно не одному, — Лодур внезапно с силой ударил кулаком по столу, — да что с вами? Хватит уже прятать голову в снег. Оглянитесь. Из всех вас здравую мысль высказала только Турид. Мы не можем больше сидеть, ожидая избранного героя, который спасет нас. Мы изберем себя сами. Сколько еще времени вы собираетесь терпеть бесконечные законы и правила Содружества только потому, что они кидают вам жалкие объедки? Север должен стать независимым!
— И что ты предлагаешь? Присоединится к Катехизатору? Промаршировать до самого Сырта Фрейра и вступить в борьбу? — зарычал я на него, выпрямляясь, — Скажи это Цезарю на собрании. Скажи, что все мы должны забыть о семьях и собственных домах ради свободы.
— Цезарь даже распри соседей иногда решить не в состоянии. Без обид, Турид, — Лодур кивнул девушке, лицо которой уже потемнело от ярости, — да и что могут конунги, у которых отобрали всю власть?
— Цезарь хороший конунг. Он уже трижды отстаивал наше право на собственные предприятия. Благодаря нему у нас есть хоть какая-либо свобода, — вставил Клеитос. Голос у него уже становился нервным.
— Да ну? Ну отстаивает он наши права, а толку? Завод Йорма задушили на корню, как только пропретор понял, что он может составить конкуренцию государственным текстильщикам. Сходи, погляди на это пустое, холодное здание, где теперь ютятся только пьянчуги, а потом посмотри мне в глаза и скажи, что беззаветно веришь в их желание сделать север пригодным для жизни. А я тебе в лицо плюну.
— Он по крайней мере пытается, — не сдавалась Турид, — а что мы еще можем?
— Будь Цезарь хорошим конунгом, он бы не позволил этому случиться. Он бы собрал людей и попробовал хоть как-то исправить ситуацию. Подумай только, недовольных на Севере гораздо больше, чем преданных Содружеству. Чтобы мы могли, объединившись?
— Люди итак объединились. Чтобы противостоять морозу, холоду и голоду, которые царствуют зимой. Я согласен с тобой, что Федеративное Республиканское Содружество с каждым годом душит нас все сильнее. Но подумай о людях. Многие выживают, как могут, а потому еще и идти на рискованное предприятие они не станут. Да и не стоит оно того.
— Именно потому, что они выживают, когда-нибудь они поднимут голову, а не будут ходить на поводке у Верховного Консула. — Лодур одарил нас хитрой улыбкой, от чего мне тут же стало не по себе. — Мы не станем действовать так, как в Восточной Коалиции. У них не было выбора. От одного сильного удара легко увернуться, но, если это будет множество царапин... Здесь важна точность и осторожность. Начать надо с малого. Взбираться по этой системе, как по лестнице.
— Можешь сколько угодно ходить по этой лестнице взад и вперед, сколько тебе влезет. Но не обрекай остальных на верную смерть.
— Хватит, — рявкнула Турид.
— А ты как всегда согласен стерпеть все, что выпадет на твою судьбу. Что с тобой стало? Еще год назад ты был согласен с тем, что мы должны сдвинуть власть на Севере. И что теперь? Ты настолько глубоко зашел в лес, что у тебя теперь еловые иголки вместо мозгов?
— Я согласен терпеть все, что потребуется, если это будет будет означать, что моя семья будет иметь хлеб на столе и крышу над головой. Ты слишком радикален в своих идеях.
— Я что, предлагаю взять ружья, ворваться в департамент перестрелять всех, кто там находится? — Лодур поморщился. — Я последователен. А ты только и делаешь, что ноешь о долге и семье. Будешь продолжать прятаться и этой самой семьи у тебя не останется.
Клеитос поднялся с места, глубоко вздохнув.
— Достаточно. Я больше не могу это слушать. Обед кончился. Расходимся.
— Ну, хоть у кого-то здесь осталось достаточно благоразумия, — буркнула Турид, после чего забрала свою посуду и тут же ушла, не оборачиваясь. Похоже, никто из нас мог не рассчитывать на ее дружелюбие в ближайшее время.
Мы тоже покинули стол. Ирса держался ближе к Лодуру, все еще раздраженному после спора, а я шел за Клеитосом. Все мы молчали. Только в коридоре Лодур, пропустив вперед остальных, резко схватил меня за локоть. Цепкие пальцы почти до боли вцепились в руку.
— Пора бы уже принять сторону, а не метаться между двумя огнями, — прошипел он. — Под лежачий камень вода не течет. Я собираюсь собрать людей. Так же, как Катехизатор. И если здешние вечность готовы терпеть измывательства Содружества, я заставлю их поменять свое мнение. А ты так и будешь ныть, что ничего не исправить?
Я резко выдернул свою руку.
— Делаю все, что в моих силах.
Лодур пристально посмотрел в мое лицо. Мне казалось, что его взгляд забрался под кости и осмотрел внутренности. Вот-вот, еще секунда, и он поймет, что со мной.
— Кто ты? — спрашивает он наконец, — я тебя совсем не узнаю. Кажется, ты потерял себя где-то, и теперь вместо тебя передо мной лишь оболочка.
Он обходит меня и устремляется вон из класса. Я хмуро вещаю рюкзак на свое плечо и бреду за ним. Лодур прав. От меня действительно осталась лишь оболочка. Я уже ничего не могу исправить, зачем же тогда рисковать?